Der Karpatengraf

Молодая женщина пробудилась от дрёмы с лёгким вскриком, едва услышала тихое хныканье, вскоре переросшее в жалобный плач. Щурясь спросонья, она встала со своего соломенного тюфяка, взяла масляный светильник и устало склонилась над колыбелью. — Опять проголодался, мой маленький? Крик младенца в ответ становился только громче. Женщина смотрела на него, и её переполняли весьма противоречивые чувства. Крохотный мальчик нескольких недель от роду со своими мягкими, белокурыми волосёнками и ярко-голубыми глазами был просто прелестен; всякий раз, глядя на него, она от всего сердца жалела, что это не её собственный сын. На глаза навернулись непрошеные слёзы. Её ребёнок был мёртв, умер пять дней спустя после рождения, а через день в деревню явились слуги из замка, чтобы найти кормилицу для новорождённого графского внука. Кто же подошёл бы лучше одинокой батрачки, которой и без того больше не нужно было молоко, когда её байстрюк отдал богу душу? Она сопротивлялась изо всех сил, но соседи просто выдернули её на улицу и были крайне довольны, когда пришедшие решили довольствоваться ею, ведь это означало безопасность для замужних молодых матерей деревни. Теперь у неё снова был ребёнок, о котором следовало заботиться, и она с радостью полюбила бы младшего наследника рода Кролоков, если бы не страшная угроза старого графа, соединившая её судьбу с хрупкой жизнью этого слабого малыша. С тех пор она в постоянном страхе следила за каждым вздохом мальчика, пугаясь во сне любого шороха, и вставая по двадцать раз за ночь, дабы убедиться, что с ним всё в порядке. Нет, невозможно полюбить ребёнка, даже если его кормишь, когда его кончина означает и твою неминуемую смерть! Вздохнув, она взяла крикуна на руки, села за стол и приложила его к груди. Плач немедленно стих: мальчик сосал так жадно, будто знал, что должен как можно скорее подрасти и окрепнуть. Наконец, он насытился и сразу же довольно уснул. Она не стала снова укладывать его в колыбель, побоявшись разбудить, поэтому так и осталась сидеть за столом, осторожно его баюкая и задумчиво поглаживая белокурую головку. Я не могу ненавидеть тебя за то, что заперта здесь из-за тебя, маленький Герберт фон Кролок, это не твоя вина. Я бы любила тебя как родного, бедный маленький червячок… Что-то за жизнь тебя ждёт без матери? Женщина возблагодарила всех святых, когда старый граф вскоре после её прибытия в замок отправился к праотцам, однако с тех пор она жила в неизвестности, не представляя, что с ней будет дальше. Старик приходил посмотреть на внука, по меньшей мере, по три раза на день: ей приходилось давать ему полный отчёт о состоянии ребёнка, а после выслушивать всё новые угрозы о том, что с ней будет, если с малышом случится непоправимое. Отец же её подопечного появился в детской только однажды и при этом даже не обратил на неё внимания, а со дня смерти графа Аттилы она больше его не видела. Нового графа, по-видимому, не очень-то сильно интересовал его единственный сын; конечно, случись что-нибудь с наследником рода, всё моментально изменилось бы — ведь тогда пришлось бы найти кого-то, дабы возложить на него всю ответственность за произошедшее. Она обернулась, услышав внезапный шум. На пороге комнаты в проёме медленно отворяющейся двери угадывались очертания тёмной фигуры, расплывающейся во мраке. Кормилица тихо вскрикнула от ужаса, увидев, что тень беззвучно приближается; прижав к себе мальчика, она вскочила и попятилась к стене, как вдруг поняла, что перед ней граф. Кролок смотрел на женщину с лёгким удивлением: однако изумил его не страх в её широко распахнутых глазах, а тот оберегающий жест, которым она прижала младенца к груди, отчего тот сразу же проснулся и жалобно захныкал. Что для неё было такого в этом ребёнке, который даже не был её собственным и не принёс бы ей ничего, кроме многолетнего заточения? Впервые с того дня, как ступил во тьму, он смотрел на человеческое существо не как хищник, оценивающий возможную добычу. Собственно, он пришёл, чтобы прояснить для себя самого, как же, наконец, ему быть с сыном, этим странным атавизмом его смертного существования; теперь же его внимание привлёк странный жест кормилицы. Кролок никогда не воспринимал человеческую красоту, однако ему показалось, что в этой женщине ничего подобного не было и вовсе. Широкое, загорелое, веснушчатое крестьянское лицо с курносым носом и круглыми карими глазами обрамляли густые рыжие волосы, небрежно сплетённые в две косы; руки, такие же загорелые, как и лицо, казались неуклюжими и грубыми. Только на груди, не вполне прикрытой грубой тканью платья (должно быть, только кормила ребёнка), её кожа была так нежна и бела, что виднелись синеватые венки. Кролок быстро отвёл взгляд; вид пульсирующей в её жилах крови будил в нём и без того неутолимую жажду. Между тем, узнав его, она низко склонилась, одновременно тщетно пытаясь унять плачущего ребёнка. Граф нетерпеливо кивнул. — Встань и подойди. Она несмело приблизилась к нему на пару шагов, не отрывая взгляда от младенца, который, убаюканный, мало-помалу затих. Истинной нынешней природы Кролока она бы не заметила, даже взглянув на него: тот очень быстро научился вводить людей в заблуждение. Достаточно было спрятать ледяные руки, увенчанные когтями, в перчатки, скрыть блеск глаз под полуопущенными веками и не открывать рот при разговоре так, чтобы были заметны клыки — и уже никто не подозревал, что перед ним за существо, пока Кролок сам не давал понять это своей жертве. Конечно же, он не был настолько глуп, чтобы избрать добычей кого-то из прислуги в собственном замке — и уж тем более эту женщину, жизненно необходимую его сыну. Повинуясь внезапному порыву, который и сам не совсем мог бы себе объяснить, граф опустился на один из двух грубо сколоченных стульев, стоявших у массивного стола, и кивнул кормилице на другой, напротив, приглашая её сесть. Сначала женщина и не шевельнулась, не уверенная, что правильно поняла его жест; затем поспешно присела, но на самый краешек, готовая вскочить в любой момент. Довольно долго Кролок изучающе разглядывал её, будто диковинную птицу, и втайне смаковал её нарастающее беспокойство. Что-то в этом облезлом создании его занимало. Наконец, он решил узнать, умеет ли она говорить. — Как тебя зовут? По-видимому, она не рассчитывала на подобный вопрос — дважды она судорожно открыла рот и не произнесла при этом ни звука, но на третий, наконец, сказала: — Елизавета, господин. Весьма высокопарно для особы такого толка. Кролок бросил взгляд на сына, который, казалось, прекрасно себя чувствовал, лёжа у неё на коленях. — Где твой ребёнок? Кукольные глаза сразу набрякли слезами. — Умер, господин. Этот ответ Кролока крайне удовлетворил. — А муж? Она опустила взгляд и густо покраснела, проговорив едва ли не шёпотом: — Нет у меня мужа, господин. Граф вскинул брови, её неловкость даже веселила. — Они потому тебя сюда и прислали? Она только кивнула, не поднимая глаз. Лучше и быть не могло. Если нет никого, к кому бы хотелось вернуться, можно её и не сторожить, а потеряв собственного малыша, она с большей охотой будет заботиться о его ребёнке. Это соображение напомнило ему об истинной причине его визита. — Как мальчик? — спросил Кролок, кивнув на ребёнка. Собственно, он хотел сказать «мой сын», но губы будто его не послушались. Это выражение теперь казалось ему до странного неуместным. Кормилица резко побледнела, как будто вопрос вызывал у неё смертельный ужас. — С ним… С ним всё хорошо, господин, — заикаясь, пролепетала она. - Он, конечно, появился на свет… слишком рано и потому не такой большой, но он уже заметно подрос и… Кролок нетерпеливым взмахом руки призвал её к молчанию. — Чего ты боишься? Мой предшественник, — он больше не употреблял слов «мой отец», говоря о графе Аттиле, — обещал, что ты поплатишься, если что-нибудь случится с его наследником? По её лицу он сразу понял, что попал в точку своим предположением, и медленно покачал головой. Что же всё-таки старик был за глупец, если доверил бесценный залог будущего его рода существу, которое от страха уже едва не в своём уме! В ту же секунду он понял, как ему следует поступить. Если сейчас не сглупить, эта наивная крестьянская девка с переизбытком материнских инстинктов почтёт за счастье принять на себя заботу о его сыне. — Дай мне ребёнка, Елизавета. На секунду она будто смешалась, затем встала и, немного помедлив, осторожно переложила малыша Кролоку на руки, после чего снова неуверенно села. Ему даже и взгляда на неё не потребовалось, чтобы понять, — он уже победил. Её это расстрогало! Забавляясь мысли, как легко люди видели в нём то, что хотели видеть, Кролок разглядывал сына. Однажды он бы стал похож на мать, даже сейчас это было заметно; что ж, тем лучше. Граф не мог судить, был он мал для своего возраста или же нет: как бы он ни напрягал память, при всём желании он бы не смог вспомнить, что когда-либо раньше держал на руках хоть какого-нибудь младенца. И всё же, это был не какой-нибудь младенец; этот человечек являл собой то единственное, что осталось от всего смертного существования, его — и Маргариты. На секунду последняя мысль действительно тронула его. С внезапным проснувшимся интересом он пригляделся к малышу… и почувствовал что-то, буквально самым краем восприятия. Поражённый, он сконцентрировался на этом ощущении и понял, что оно идёт от ребёнка, лежащего у него на руках. Крохотный мозг ещё не был способен мыслить упорядоченно, так, чтобы Кролок мог его слышать, но среди хаоса необъяснимых впечатлений он натолкнулся на уловимое, хорошо знакомое чувство… Жажда. Это было именно она. Мальчик, которому не было и месяца, ум которого полностью проснулся бы только через годы, излучал такую решительную жажду — тепла, близости… жизни, что Кролок был поражён. Нет, этот ребенок совершенно определённо не собирался тихо и мирно угаснуть; он хотел жить, жить любой ценой, ещё неосознанно, но очень сильно. Со всё растущим изумлением граф смотрел на сына, который, по-видимому, был похож на него гораздо больше, чем он мог предположить. Наверное, он действительно сумел бы найти общий язык с этим маленьким существом, когда тот подрастёт. А пока это время не пришло, нужен был кто-то, кто позаботился бы о мальчике, и Кролок уже точно знал, кому он это доверит. Все его раздумья продлились едва ли дольше одного удара смертного сердца, и он вновь переключился на кормилицу, наблюдавшую за ним со смесью сочувствия и неуверенности. Кролок придал своему лицу самое скорбное выражение, покачал головой, грустно взглянул на ребёнка и тяжко вздохнул. Краем глаза он заметил, как Елизавета слегка подалась вперёд; она была близка к тому, чтобы осмелиться задать ему вопрос. Что ж, прекрасно. — Думаешь, он выживет? .. От него не ускользнуло, что женщина опять испугалась: она вновь побледнела и будто растеряла все слова. — Господин… я уверена, что… Кролок жестом прервал этот лепет. — Не лги мне, только из-за того, что страшишься последствий. Я вижу, что для него делается всё возможное. Если он всё же слишком слаб, ты не сможешь ничего сделать, и я не собираюсь тебя наказывать за это. Мельком граф вспомнил, где он уже видел выражение, вспыхнувшее теперь в глазах Елизаветы — это был взгляд человека, внезапно спасшегося, будучи на волосок от гибели. Так же точно смотрела на него кормилица Маргариты, когда он выпустил её из клетки. Тогда подобная собачья благодарность вызвала у него отвращение, сегодня же его это всего лишь забавляло. Елизавета была так близка к тому, чтобы расплакаться от облегчения, что ещё довольно долго никак не могла сказать что-либо связное в ответ. Кролок вернул ей ребёнка и дал время успокоиться; то, как она прижимала малыша к себе, только подтверждало, что его тактика успешна. — Господин, — наконец, запинаясь, пролепетала она звенящим от слёз голосом, — я не могу обещать вам, что он выживет, но я молюсь об этом, и я сделаю для этого всё, что в моих силах! — Честно говоря, — начал Кролок, и это выражение показалось ему весьма удачным вступлением к той лжи, что он собирался произнести, — я не уверен, не было ли лучше, если бы он умер. Что ждёт его здесь? У него нет матери, семьи, да и от отца толку мало. Кто будет с ним рядом? Я знаю, что значит вырасти без матери, — тут он мысленно поздравил себя с этой находкой, заметив растерянность в лице Елизаветы. — И я спрашиваю себя, должен ли я обрекать моего единственного ребёнка на такое будущее. Елизавета замялась, было видно, что она собирала всё своё мужество. — Господин, — несмело начала она, ещё крепче прижимая к себе малыша, — я… я потеряла моего мальчика, и в последние несколько недель я так часто хотела стать матерью для Герберта, а не только его кормилицей. Он такой милый, такой прелестный ангелочек, господин, я… может, я не смогу заменить ему мать, но я бы с радостью заботилась о нём, как если бы он был моим собственным сыном… Смутившись, она умолкла. Кролок заставил себя изобразить недоверчивое удивление, хотя расхохотаться ему теперь хотелось куда больше. — Ты бы сделала это? Заботилась бы о чужом ребёнке? Женщина нежно погладила белокурую головку. — Он для меня больше не чужой ребёнок, господин, а отныне и вовсе станет смыслом моей жизни. Я буду с ним, пока буду ему нужна, клянусь Вам. Граф поднялся и удержал вскочившую, было, со своего стула Елизавету, чтобы та не вставала. — Благодарю тебя, — просто сказал он, — ты помогла мне больше, чем можешь представить, и я даю тебе слово, ты не пожалеешь об этом. Выходя, он спиной почувствовал тёплый взгляд её карих глаз и понял, что получил в этот час ценный урок, — благодарность, как видно, лучшее подспорье, чем страх, если хочешь управлять человеком, как марионеткой. Важное знание, которое, вероятно, могло бы оказаться ещё и очень полезным. Теперь, однако же, настало время охоты. Пересекая пустой двор замка, Кролок вновь вспомнил то сочувствие в блестящих кукольных глазах, но позволил себе рассмеяться, только наверняка уверившись, что Елизавета его не услышит.

***

Первые годы во тьме были для графа фон Кролока откровением. Мир вокруг него, во времена его смертного существования, казалось, состоявший лишь из бессмысленных и мерзких вещей, оказался источником бесконечного очарования. Столько всего предстояло узнать, открыть, прочувствовать, столько впечатлений испытать, что иногда он спрашивал себя, хватит ли вечности, чтобы суметь попробовать всё. Свои смертные дни он проводил на однообразной поверхности бытия; теперь же, наконец, ему была дана возможность исследовать его глубины. Прародитель оказался прав в одном: только ступив во мрак, он по-настоящему пробудился к жизни. Дни в свете вспоминались ему с ужасом, как время, когда ему едва ли были знакомы иные чувства, кроме безразличия и отвращения; только теперь он начал познавать собственную суть. Только бессмертие научило его смеяться, ненавидеть или приходить в ярость такой силы, что часто удивляла его самого. Почти четыре десятилетия он был человеком и не понимал, что происходило в его душе; теперь, будучи созданием тьмы, он учился понимать человеческую природу и пользоваться ее законами — и… играть с ними. Поначалу Кролок рассматривал людей преимущественно как добычу, не пригодную ни для чего кроме утоления жажды крови. Вскоре он стал виртуозом по части такой охоты: он умел убивать, не привлекая к себе внимания, и так, чтобы другие смертные не подозревали, жертвой какой тёмной силы стал тот несчастный. Поэтому он выбирал либо людей, чья смерть никого бы особенно не огорчила, либо оставлял тело так, что все были уверены в несчастном случае. Кто же ищет раны от укуса на шее, если крестьянин ломает себе шею при падении с сеновала, или на лесоруба падает дерево? Годами он, памятуя о словах графа Бреды, отказывался от последней капли крови, которая окончательно стоила бы жизни жертве, и убивал свою добычу другим способом. Это казалось ему разумным, так как знание, текущее с кровью прародителя по его венам, предостерегало его — узнай он однажды, что значит испить человеческую жизнь до дна, и он не захочет остановиться. Взамен он в эти годы мало-помалу начал рассматривать своих подданных не только как добычу или рабочую силу, но и находить удовольствие, вовлекая их в свои игры. То, что в случае с Елизаветой было средством достижения цели, стало для него весьма увлекательным времяпрепровождением. Острым взглядом вампира Кролок быстро распознал и разгадал законы человеческого поведения, вскоре он научился оценивать мотивы смертных и направлять их именно туда, куда ему хотелось. То, насколько легко было внушать им страх или восторг, смятение или доверие, гнев или печаль, забавляло его — они казались ему куклами, повинующимися нитям, за которые дёргала невидимая рука. Он был талантливым актёром и прирождённым лжецом — и то, и другое доставляло ему больше удовольствия, чем он когда-либо мог бы представить. Управлять этими жалкими созданиями было так чудовищно просто, что иногда его удивляло, как он так долго выдержал бытие таким же простым и наивным, какими были они.

***

И только одно смертное существо оставалось исключением в резком суждении Кролока о людях. Его сын. Сначала мальчик ему казался скорее странной помехой, будто бы инородным телом из другого мира, нарушавшим гармонию его нового существования. Наконец-то ему была дана жизнь, где одно сходилось с другим. И только Герберт не вписывался. По этой причине в первое время малыш оставался на полном попечении Елизаветы, а та, заботясь о нём со всей преданностью и полностью жертвуя собой ради блага подопечного, была только счастлива. Её восторженное поведение было для графа, наблюдавшего за происходящим в детской на расстоянии, неисчерпаемым источником развлечения. Ограниченное сознание кормилицы было настолько поглощено мальчиком, что своеобразие графа будто бы оставалось ею вовсе незамеченным, хотя она, пожалуй, во всём замке была единственной, кто видел хозяина чаще остальных. Мертвенно-бледная кожа, вечно полуопущенные веки и чёрные перчатки, которых он не снимал даже в самую духоту, удивляли её так же мало, как и его исчезновение на весь день с наступлением предрассветных сумерек. Если же остальные слуги в замке и думали что-то, то они были достаточно умны, чтобы оставлять свои соображения при себе. В конце концов, Кролок с самой ранней юности был ночной птицей, так что в его странном распорядке дня ни для кого не было ничего удивительного. Кроме того, с новым графом все вели себя так же, как было заведено ещё при его отце: выполняли приказы и по возможности не попадались лишний раз на глаза. Между тем, под неустанными заботами Елизаветы, из слабого, едва жизнеспособного младенца, каким был Герберт при рождении, вырос совершенно здоровый и жизнерадостный карапуз. Его кормилица не без причины была от него без ума: со своими белокурыми локонами, огромными голубыми глазами, губками бантиком и пухлыми щёчками он скоро стал кумиром всех служанок. Едва только выучившись ходить, он сновал по всем обитаемым помещениям замка, и везде ему были рады; причиной тому был не только его ангельский вид, но и то, что вопреки всем ласкам, ребёнок был неизбалованным и добрым, доверчивым, послушным и одинаково всем симпатичным. Должно быть, мальчик унаследовал нрав его покойной матери, говаривали служанки; каждый втайне благодарил небо, что малыш не похож ни на своего мрачного отца, ни, уж тем более, на жестокого деда. Так рос самый младший наследник рода Кролоков, не зная ничего, кроме нежной заботы, и не подозревая о мрачной действительности мира, в который пришёл. В это время, ещё задолго до того как это маленькое существо само научилось осознавать свои чувства, граф фон Кролок понял, что скрывается за притягательной для всех сущностью Герберта. Не только светлое начало Маргариты помогало мальчику расположить к себе все сердца. Её очарование было в тихой, сердечной самоотверженности; она излучала любовь и радушие, не спрашивая, вернётся ли хоть что-то обратно. Сын же требовал как раз этой ответности с тем упорством, на которое способны только дети; он не давал покоя, пока не располагал к себе каждого, кого видел. Инстинктивно он без труда находил правильный подход к каждому человеку и так мастерски достигал своей цели — быть любимым всеми — что удивлял этим даже своего отца. Эта особенность — неутомимая, неусыпная и ненасытная жажда всего желаемого — и отличала Герберта от прочих смертных, до сих пор встречавшихся Кролоку; благодаря одной только этой черте характера он смог почувствовать ещё только формировавшийся разум сына, как нечто родственное, и следить за его развитием со всё возрастающим интересом. Герберт, в свою очередь, очень рано постиг, отец, в отличие от всех тех людей, что заботились о нём, совсем другой. Граф знал об этом: его отражение в мыслях сына представляло собой далёкую, тусклую, расплывчатую фигуру, и его это устраивало. Когда-нибудь мальчик начнёт задавать вопросы, и тогда ему придётся решать, как быть, но до этого ещё есть немного времени. До тех пор Кролок мог спокойно поручить отпрыска одураченным слугам.

***

Полумрак наступающего осеннего вечера прорезал звонкий детский смех, сопровождаемый топотом бегущих маленьких ножек, гораздо более проворных, чем те, что поспешно и немного устало громыхали деревянными башмаками по покрытой кровельной дранью внутренней галерее крепостной стены. — Герберт! Иди сюда сейчас же! Елизавета пыталась сказать это как можно строже, но удавалось не слишком — не так-то просто было преследовать восьмилетнего ребёнка через пол-замка. Тяжело дыша и держась за разболевшийся бок, она остановилась у поворота коридора, за которым прятался мальчик, и прислонилась к парапету. — Ты в один прекрасный день меня в могилу сведёшь своей постоянной беготнёй… Она пожалела о своих словах, едва произнеся, потому что почти сразу же из-за упомянутого поворота показались два васильковых глаза, наполненных слезами, под встрёпанным белокурым чубчиком. — Мне так жаль, Елизавета… я ведь не хотел, чтоб ты… — окончание фразы утонуло во всхлипе. Елизавета, испугавшись, опустилась на колени и подхватила бросившегося к ней в объятия мальчика. — Ну же, сокровище моё, не надо плакать, я вовсе не это имела в виду… — Ты теперь на меня злишься! — пропыхтел Герберт, уткнувшись лицом в платок на груди Елизаветы, будто желая спрятаться. — Нет, мой милый, нет, я не злюсь на тебя, — успокаивала она его. — Но ты простудишься, если будешь бегать по улице в одной рубашке и штанишках! Будь хорошим мальчиком, надень курточку, и всё снова будет хорошо… Герберт послушно позволил натянуть на себя плотную шерстяную кофту, с которой Елизавета так долго его преследовала, и когда та смахнула краешком фартука слёзы с его лица, вновь засиял. — Ну, вот! — успокоено вздохнула Елизавета и с тихим стоном поднялась — влажная осенняя погода не шла её костям на пользу. — Что же ты забыл тут, наверху, когда уже почти стемнело? Герберт невинно ткнул пальцем в бруствер. — Я хотел дождаться, пока совсем стемнеет и посмотреть, что будет происходить внизу! Елизавета, побледнев, кинула робкий взгляд на стену. — Вниз? .. Ради Христа, малыш, откуда только такие мысли? Ты хочешь увидеть кладбище? Кладбище — ночью? Герберт серьёзно кивнул. — Я, вообще-то, хотел дождаться темноты на самом кладбище, но Елена сказала, что нельзя… Елизавета испуганно перекрестилась. — Но, Герберт, отец ведь запретил, даже думать о таком не следует! Пообещай мне немедленно, что ты никогда не пойдёшь на кладбище, понял, сердечко моё? — Обещаю, — надулся мальчик, и в тоне, которым были произнесены слова послушания, отчётливо слышались нотки недовольства. — Но почему же отец не позволяет, Елизавета? Елена не знает. А ты, ты знаешь? — Нет, и ни к чему нам это знать, — строго ответила Елизавета. — Твой отец — граф, он не должен никому объяснять, почему он приказывает или запрещает делать что бы то ни было, и мы не спрашиваем, а делаем, как он говорит. У него на то наверняка есть причина… А ну-ка постой! — перебила она сама себя, от внезапно пришедшей мысли. — Значит, это Елена говорила с тобой о кладбище? Герберт кивнул. — Она говорила, что ночью из могил слышны голоса мертвецов, а иногда там появляются привидения… я ещё ни разу не встречал настоящего призрака, поэтому я и хотел… — … подкараулить, пока он там будет гулять, и пожелать ему доброго вечера! — заключила Елизавета с натужным смехом. — Ты повёлся на одну из сказок Елены, глупыш; на этом кладбище определённо не увидишь ничего подобного, и в следующий раз, когда она примется рассказывать подобные истории, ты лучше вовсе её не слушай. Пойдем-ка, я отведу тебя к ней в кухню, посмотрим, не приготовила ли она тебе чего-нибудь вкусненького к ужину! Но как ни делай вид, а на сердце у Елизаветы было вовсе не так легко. Елена, старая кухарка, была мастерицей рассказывать ужасные истории о существах, о которых лучше было бы молчать, дабы не накликать беду. Большинство жителей этой мрачной стороны относились к созданиям тьмы с разумной почтительностью, ибо их существование для всех было несомненно, а потому никто не решался необдуманно их провоцировать. Хотя и бывало, что зимними вечерами, сидя у камелька, рассказывали мрачные старинные легенды или пугали детей, однако, обо всём, что действительно происходило за дверью ночь за ночью, говорили неохотно и не вслух — и уж определённо не наивным и доверчивым маленьким мальчикам! Чем дольше Елизавета размышляла над тем, до какой беды едва не довёл длинный кухаркин язык, тем быстрее от гнева становились её шаги, и Герберт, которого она крепко держала за руку, вынужден был бежать, чтобы поспеть за нею. Дойдя до кухни, Елизавета была зла уже настолько, что хотела влепить затрещину стоявшей у очага грузной старухе. Елена это поняла и, заметно стараясь избегать испепеляющего взгляда Елизаветы, сразу заговорила с мальчиком. — Герберт, милый мой, вот и ты! Твой суп давно готов; давай, садись скорей за стол, ты, верно, уже едва не умираешь с голоду! Её болтовня не смолкала ни на секунду, пока она вела Герберта к большому столу посреди кухни, где он обычно трапезничал — не самое подобающее графскому сыну место, но всё лучше, чем есть наверху, в зале, в полном одиночестве, ведь его отца в течение дня никто никогда не видел! Кухарка вздохнула при этой мысли, но, поставив полную тарелку перед мальчиком, больше не могла уклоняться, и Елизавета мигом утащила её туда, где, как ей казалось, Герберт не услышит. — Ты хоть представляешь, до чего едва не дошло? — зашипела Елизавета старухе на ухо. — Я поймала Герберта как раз у галереи на северной стене — он хотел там дождаться темноты, чтобы увидеть привидений на кладбище! Ты с ума сошла, что рассказываешь ребёнку такие вещи? — Пресвятые угодники! — выдохнула она и несколько раз перекрестилась. — Откуда ж мне было знать… он ведь знает, как опасно ночами у могил! Я ведь ясно сказала ему, что живым нельзя безнаказанно видеть мертвецов! Да и граф запретил всем появляться на кладбище… О, небо, Елизавета, ты ведь ничего ему не скажешь? — Это зависит от тебя, — холодно ответила Елизавета. — Поклянись мне, что ты впредь оставишь мальчика в покое со своими сказками, и я забуду о том, что произошло. Но если ты снова станешь нагонять на него страх своими россказнями… — Страх? — взволнованно перебила её кухарка. — Хотела бы я, чтобы он боялся! Почему, ты думаешь, я говорю с ним об этом? Он должен знать, чего следует остерегаться, чтобы тёмные силы не смогли заманить его в ловушку! Никто не научил этому его отца, когда тот был тех же лет, что Герберт теперь; он также ничего не боялся — ни темноты, ни кладбищ, ни созданий, творящих ночами свои бесчинства… — Замолчи немедленно! — прошипела Елизавета, невольно скрестив пальцы, чтобы защититься от злого взгляда. — Когда ты, наконец, отвыкнешь беспрестанно нести эту суеверную чушь и сводить всех с ума? — Суеверную чушь? — гневно переспросила кухарка. Она произнесла это громко и возмущённо, но вмиг испуганно смолкла, едва заметила, что Герберт с любопытством покосился в её сторону. — Тебе, как и мне, известно, что это не суеверие! — продолжила она шёпотом. — Я больше сорока лет назад с мужем, царство ему небесное, приехала в эти проклятые места, и с первого дня поняла, что ночь за ночью здесь с наступлением темноты отверзаются врата ада! Но вы, глупцы, родившиеся здесь и не знавшие ничего другого, только вжимаете голову в плечи, крепко зажмуриваетесь и не желаете видеть того, что было бы очевидно для любого христианина! И теперь ты требуешь от меня, чтобы я позволила малышу расти вслепую, не зная, сколькими опасностями кишит эта земля, где дьявол и его дети — вовсе не сказка! — Твоя болтовня для него первейшая опасность! — голос Елизаветы дрожал от гнева. — Если бы ты постоянно не тыкала его носом во всё это, у него не было бы ни малейшего интереса пробраться ночью на кладбище! Я предупреждаю в последний раз и советую тебе запомнить: если я ещё раз услышу что-то в этом роде, об этом узнает граф, и ты будешь побираться в деревне, а не сидеть здесь у тёплой печи! С этими словами она развернулась и вышла из кухни, хлопнув за собой дверью. Кухарка от угрозы Елизаветы побледнела и сникла; повесив голову, она, шаркая, вернулась к очагу и, тяжело опустившись на скамью, сидела так довольно долго, пристально разглядывая пол, пока не почувствовала лёгкое прикосновение. Подняв в удивлении глаза, она увидела Герберта: мальчик стоял рядом, положив ей руку на плечо. — Елена, не грусти, пожалуйста, — серьёзно попросил он. — Это я виноват, я выдал Елизавете то, что ты рассказала мне. Но мой отец точно тебя не прогонит. Мальчик произнёс это с такой убеждённостью, что старуха невольно улыбнулась. — Ах, маленький мой, если бы это было единственное, чего бы стоило бояться… Она не договорила и испуганно закусила губу, поняв, что опять сказала слишком много. Герберт пристально посмотрел на неё, но прежде чем успел задать вопрос о том, что она имела в виду, дверь отворилась и снова вошла Елизавета; увидев, что воспитанник накормлен и не сидит больше за столом, она, схватив мальчика за руку, прямо-таки выдернула его из кухни. Кухарка проводила их взглядом, пока за ними не захлопнулась дверь. — Ты боишься так же, как и я, глупая гусыня, и при этом, однако, не хочешь признать, что я права, — старая женщина печально покачала головой. — Но ты, мой наивный, невинный ягненочек… я могу только молиться, чтобы не дожить до того дня, когда ты станешь таким же, как твой отец…

***

С последней погасшей в небе искрой дневного света граф фон Кролок в своём склепе открыл глаза. Разумеется, вокруг была темнота; даже при самом ярком солнечном свете плита саркофага оградила бы его от уничтожающих лучей. Каждый раз, отодвигая массивный камень, Кролок вспоминал, как нелегко ему было открывать гроб прародителя тогда, в смертной жизни. Теперь же, с силой вампира, ему даже не нужны были для этого обе руки: он сдвигал тяжелую плиту с той же лёгкостью, с какой смертный отбрасывает одеяло. К слову сказать, это был тот же самый саркофаг, с которым он тогда мучился — со злобным удовольствием он тогда решил сделать последнее пристанище графа Бреды своим собственным. Гроб, стоявший рядом, пустовал. Кролок приказал перенести дедовы останки на кладбище, не видя причин делить свою опочивальню с рассыпающимися костями смертного, которого он никогда не знал и который был ему совершенно безразличен. Однако в дальнем углу склепа, в третьем саркофаге, под защитой серебряного креста по-прежнему покоилась Маргарита, и Кролок не испытывал желания что-то менять, как бы ни удивляло это его самого. Обычно он поднимался, едва проснувшись, однако сегодня продолжил лежать неподвижно — так же, как и в последние несколько ночей — и внимательно слушать. Понадобилось не так много времени, чтобы найти то, что он искал: едва проснувшееся, тревожное сознание, спутанное и полное скорби. Кролок вздохнул: сколько ещё времени пройдёт, пока душа четырнадцатилетнего мальчика сможет это пережить? Он всё раздумывал, стоит ли поговорить с сыном, хотя у него на это не было и малейшего желания, когда внезапно разум Герберта пришёл в смятение. Кролок сосредоточился: он различил внезапный испуг и нарастающий страх, и в ту же секунду понял причину, услышав в мыслях сына голоса, слишком хорошо ему знакомые. Он спешно сдвинул плиту саркофага и вскочил — нельзя было терять ни минуты. Голоса смолкли, едва Кролок появился на кладбище. Он мрачно кивнул: они по-прежнему знали, кто здесь хозяин. Видимо, он ещё не опоздал. Герберт сидел на краю простой могилы, вжавшись в стену. Кролок направился к нему. Мальчик поднял взгляд, и граф почувствовал волну облегчения, исходящую от сына, когда тот узнал его. Герберт выглядел так, будто повстречал нечистого. Его всё ещё немного детское, почти по-девичьи красивое лицо, было белее мела, голубые глаза широко распахнуты, притянув колени к груди и обвив их руками, он будто пытался удержать себя самого. По правде говоря, Кролоку казалось, что для четырнадцатилетнего это слишком уж детское поведение, с другой стороны, до сих пор Герберт был всецело ограждён от чего бы то ни было, способного его напугать, так что недостаток самообладания был вполне понятен. Граф воздержался от вопроса о том, что Герберт забыл на кладбище вопреки его запрету — свежая могила была достаточным основанием. Мальчик же вовсе не дал ему вставить и слова. — Отец, я так рад, что вы здесь… — его голос сорвался, что в последнее время было совсем не редкостью, особенно, если он был взволнован. — Я слышал кое-что, отец — будто бы меня звали, отовсюду, но там никого не было… Кролок прервал его движением руки. — Тише, сын мой. Ты всё мне расскажешь, но не здесь. Ступай в зал и жди меня там. Герберт побледнел ещё больше, но послушно встал и кинул украдкой последний взгляд на могилу у стены кладбища. Граф посмотрел на него и впервые заметил, что мальчик уже почти одного с ним роста. В последние годы всё больше казалось, будто чувство времени покинуло его, в смертном же мире эти годы, однако, принесли с собой перемены, с которыми и ему придётся однажды столкнуться. Сейчас, впрочем, оставался более насущный вопрос. Убедившись, что Герберт ушёл, Кролок уже не трудился скрывать свой гнев, и его слова прорезали молчание ночи подобно грому. — Внемлите мне, бессмертные! Хор пленных вампиров отвечал ему хотя и приглушено, но куда как громче, чем тогда, в начале его господства; зимнее солнцестояние было лишь пять месяцев назад, и они всё ещё жили своей ежегодной трапезой. В их шёпоте слышался страх. — Мы внемлем тебе, князь. Кролок не видел причин говорить тише. — Как посмели вы окликнуть моего сына? — Он — наследник нашей крови, — послышался протестующий шелест из могил, — Но он растёт в свете и не подозревает о силе мрака. Он должен, наконец, узнать об истинной своей сути, князь, никогда больше потомок нашего рода не уклонится от зова Тёмной жизни, как твой отец! Кролок скривился. Неужто тень отца будет преследовать его вечно? — Граф Аттила мёртв, глупцы, тьма победила, и я позабочусь, чтобы всё так и осталось. Вы же, — голос графа стал опасно мягким, — никогда больше не издадите ни звука в присутствии человеческих существ, а тот, кто еще раз попытается обратить на себя внимание моего сына, будет сожалеть об этом всю свою вечность! Поняли вы меня? По кладбищу прокатилась волна тихого ропота, сопровождающегося вздохами и стонами: — Мы повинуемся тебе, князь. Кролоку никогда не приходилось повторять дважды; он забыл о разговоре с предками, едва покинул кладбище, и не спеша направился в зал, где его ждал Герберт.

***

Сын графа, съёжившись, сидел на скамейке перед камином, греясь теплом потрескивающего огня. Стояла весна, но ночи были ещё ощутимо холодны. Кролок замялся, но потом сел рядом. До сих пор ему удавалось избегать обязательств, с которыми теперь пришлось столкнуться лицом к лицу; ему казалось, он определённо не самое подходящее существо для утешения напуганного подростка. Тем не менее, сегодня ему придётся принять этот вызов впервые. Граф рассматривал сына со смешанными чувствами. Глаза Герберта покраснели и опухли, будто он плакал не один час, забравшись на скамью с ногами, он опять так прижал колени к груди и обхватил себя, будто бы от этого зависела его жизнь. К тому же он дрожал как осиновый лист, а в каждом его вдохе звенел с трудом подавляемый плач. Кролок, было, и сам запутался, пытаясь сконцентрироваться на скачущих друг за другом мыслях Герберта; прежде разумного разговора, стоило как-то его успокоить. Герберт принял решение за него, как это сделать. Он просто внезапно привалился к нему, и графу ничего не оставалось, кроме как подхватить его. Возможности оттолкнуть мальчика не было, Герберт цеплялся за него как утопающий за спасательный трос и захлёбывался душераздирающим плачем. Ситуация казалась Кролоку настолько абсурдной, что он едва не смеялся. Вот сидит он, бессмертное создание тьмы, питающее своё тёмное существование кровью живых, а на руках у него рыдающий четырнадцатилетний подросток! В то же время он, однако, вынужден был почти против воли признать, что сын в глубочайшем отчаянии — насколько слезы Герберта были искренними, Кролок чувствовал куда как явственно — он опять добился того, чего хотел: заставил кого-то о нём позаботиться. Впервые этот его особенный талант подействовал даже на отца. Чем дольше граф раздумывал над этим открытием, тем больше менялось его мнение об этом комочке рыданий, грозившем утопить его в слезах. Между тем мало-помалу скачки впечатлений в голове Герберта прекратилась; теперь Кролок мог читать мысли сына без риска заработать головокружение. Там были и голоса предков, озадачившие Герберта, однако, корни тьмы, опутывавшей его разум подобно паутине, были куда глубже, нежели испуг из-за услышанного таинственного шёпота на кладбище. Граф слушал с нарастающим вниманием и, наконец, понял: из тумана из скорби, замешательства, страха, одиночества и беспомощной горькой обиды показался тот образ, который он и рассчитывал увидеть. Неожиданностью оказалось для него слово, которое Герберт связывал с этим образом. Однако так оно и было, и слово это всё вертелось, не исчезая, в сознании Герберта: мать… Тем временем мальчик взял себя в руки настолько, что смог говорить, пусть и давясь при этом слезами. Кролока он всё не отпускал. — Почему это произошло, отец? Почему? — тихо спросил он. Граф понял, что вопрос был не о шёпоте из могил, а о причине, по которой Герберт вообще оказался на кладбище. — Зима была долгой и холодной, — отвечал он так снисходительно, как только мог. — Многие люди не могут такого перенести, они болеют и иногда умирают. Против этого нет средства, просто так происходит. — Но она всегда была рядом! — голос Герберта звучал почти гневно. — Всегда, когда была мне нужна, и она говорила, что никогда не покинет меня! — Значит, она пообещала тебе больше, чем человек может выполнить, — спокойно ответил Кролок. — Не стоит забывать, что слова «всегда» и «никогда» в устах людей означает самое большее «до смерти», да и то не всегда. Мальчик сжал кулаки, и Кролок усомнился, слушал ли он его вообще. — Почему она оставила меня одного? — Она не оставила тебя, — поправил его граф. — Елизавета умерла, Герберт. Я знаю, что она много значила для тебя, но теперь ты должен научиться жить без неё. Герберт умолк, но тем отчётливее, были слышны его мысли — обломки разбитой иллюзии. Он вырос в мире полном любви, безопасном и надёжном, ему никогда и в голову не приходило, что, возможно, однажды всё это изменится. Теперь же, со смертью Елизаветы, этот идеальный мир разлетелся на осколки — впервые Герберт столкнулся с действительностью и испугался её жестокого безобразия. Он был достаточно взрослым, чтобы понимать, что случилось, но, видимо, ещё и достаточно ребёнком, чтобы не суметь справиться с этим. Тем не менее, он, наконец, вспомнил, что поведение испуганного маленького мальчика более не слишком для него уместно. Он, наконец, отпустил отца — к немалому его облегчению — вытер решительно слёзы со щёк, а после вновь обвил колени руками. — Простите меня, — начал он, запинаясь. — Но я… я понятия теперь не имею, что мне делать… Кролок выручил его. — До сих пор, если возникала какая-нибудь проблема, которая была тебе не под силу, ты сразу бежал к Елизавете, но теперь она мертва, и у тебя нет никого, к кому можно было бы пойти. Герберт удивлённо распахнул глаза. — Вы знаете об этом? — Разумеется, знаю, — ответил граф, будто это было нечто само собой разумеющееся. — Даже если вся челядь будет выполнять все твои желания, никто из них не сможет заменить её, потому что она жила только для тебя. Мальчик опустил голову. — Она любила меня. Когда я был младше, я всегда представлял, будто она — моя мать, — он бросил на Кролока почти виноватый взгляд. — Поймите же, отец, я вообще не помню своей настоящей матери, а Елизавета… Он не договорил, и его неприкрытое смущение удивило графа. Только немного погодя он понял, что Герберт боялся его оскорбить своим признанием о том, что в Елизавете он видел мать. Эта идея поразила Кролока: все эти годы он едва ли вспоминал о Маргарите, и тем более странно было то, что сын, никогда её не знавший, боялся предать ее память. Герберт думал примерно так же. Довольно долго было тихо, а затем он несмело спросил: — Какой она была, отец, моя настоящая мать? Кролок был вынужден признать, что мальчик имел право это знать, однако у него всё же не было ни малейшего желания говорить на эту тему. — Мы были женаты немногим больше года, и больше половины этого времени я провёл за пределами замка, — довольно сухо ответил он. — Я не могу сказать, что хорошо её знал. Герберт снова уткнулся в пол, казалось, будто его разочарование было вполне осязаемо. — Но мне кажется, — поспешно добавил граф, чтобы предотвратить новый поток слёз. — Что ты во многом на неё похож. Это, кажется, утешило Герберта, но, разумеется, ненадолго. — Она умерла, когда я родился, — пробормотал он. — Иногда мне так хочется узнать, какой был у неё голос, как она улыбалась…, но мне никогда этого не узнать, потому что она мертва. Раньше меня это не особо печалило, ведь рядом была Елизавета, а теперь и её нет… Он некоторое время молчал, закусив губу, а потом вновь продолжил, медленно, будто бы возражая самому себе, своим невысказанным мыслям. — Ведь так и дальше будет? — его голос был хриплым от ужаса. — Однажды, наверное, снова появится кто-то, кто полюбит меня и пообещает никогда не покидать, и это снова окажется ложью… и снова будут новые могилы, над которыми мне придётся стоять… — Люди смертны, сын мой, — равнодушно ответил Кролок. — В этом суть их существования. Они боятся смерти, но она, тем не менее, часть их жизни. Герберт покачал головой. — Я не боюсь смерти, отец. Я боюсь стать свидетелем того, как будут умирать все остальные, пока не останусь только я… Граф улыбнулся: несмотря ни на что мальчик был еще ребёнком, считавшим своё настоящее бесконечным. — Как же ты останешься? Время затронет тебя так же, как и всех остальных. Он знал ответ ещё до того, как сын озвучил его, и это вновь разбудило в нём гнев в адрес глупцов, покоящихся на кладбище. Забивать неокрепший разум, едва имеющий чёткое представление о себе самом, рассказами о бессмертии! Между тем в голосе Герберта опять послышались слёзы. — Голоса, которые я слышал! — вскричал он. — Они мне рассказали… они приказывали мне не жалеть о Елизавете, потому что она была лишь обычным человеком, не четой мне…, а потом они сказали, что я их крови, и вечность — моё предназначение, и что мне нельзя равнять себя со смертными… так и сказали — со смертными… сказали, что я всех провожу в могилу, одного за другим, и что это не должно меня огорчать…, а под конец заявили, что лучше бы мне привыкнуть к смерти, потому что истинная природа моей жизни в том, чтобы сеять смерть вокруг! — тут он окончательно потерял контроль над своими чувствами. — Моя мать умерла, родив меня, и Елизавета мертва… — всхлипывал он. — Что если я действительно тому причиной? Если всё это — моя вина, и так будет и дальше? Я не хочу такой жизни, отец, я не могу! «Не удивительно ли, что рядом с тобой всё гибнет?» — всплыло в памяти мрачное пророчество прародителя, ещё из другой жизни, в свете. Он никогда не думал, так ли это на самом деле; шагнув во тьму, он принял необходимость нести смерть, чтобы жить, как нечто естественное. Однако его сына, единственного человека, в котором он действительно был уверен, эта идея заставляла цепенеть от ужаса. Глядя в искаженное страхом лицо Герберта, Кролок вынужден был наконец признать, что это зрелище не оставляло его безразличным. Слишком сильно мальчик напоминал его самого в бытность смертным, — то же одиночество и беспомощность посреди хоровода мучительных, бессмысленных вопросов, на которые никогда не находилось ответа. Для него этот ужасный лабиринт был давно в прошлом, а Герберт только готовился преступить его порог — если только никто не укажет ему иной путь. Странно… Четырнадцать лет граф не мог подступиться к мысли о том, что у него есть сын. Теперь же он узнавал в нём отражение своего собственного прежнего существования и с удивлением замечал, что понимает его — вероятно, даже лучше, чем Герберт понимал сам себя. Впервые Кролок действительно осознавал, что этот странный человек — его сын, пусть и отзвук другого существования, но всё же его крови, во многом на него похожий и потому связанный с ним куда теснее, чем ему прежде могло казаться. Он внимательнее прежнего вгляделся в своё отражение в мыслях Герберта, оно по-прежнему было призрачным, расплывающимся, окружённым тысячей нерешённых загадок, но, тем не менее, вездесущим. Кролок вслушался в эмоции, которые мальчик связывал с этим образом и, к собственному удивлению, помимо дымки любопытства обнаружил ничто иное как безграничное доверие, освещающее мрак, царящий в душе Герберта, подобно свече в ночи. Однако надо всем этим довлела тень, тёмная и угрожающая; это был страх… Граф знал наверняка, что не ошибся, но ему было трудно в это поверить: мальчик боялся не его — он боялся однажды его потерять! Герберт внезапно повернулся, будто почувствовав что-то, коснувшееся самой его души, и взглянул отцу — всего лишь на секунду — в лицо. Кролок вздрогнул, как от удара. Выражение этих голубых глаз было ему знакомо… он видел их раньше, в другой жизни, но едва ли понимал тогда, не допуская и мысли о тоске, скрывающейся за просящим взглядом тех глаз — её глаз… Чего ты ещё хочешь от меня, Маргарита? В моей груди было живое сердце, и всё же я не сумел полюбить тебя. Как же можешь ты теперь ждать от меня, что я дам твоему сыну больше, чем тебе? Уж не думаешь ли ты, что тьма и этот ребёнок научат меня чему-то, что не сумели донести до меня даже ты и свет? Однако в тот же момент Кролоку пришлось признать, что в действительности только благодаря силе мрака он научился всему, что было чуждо и едва ли понятно в дни его жизни в свете — как ненависти, так и смеху, как наслаждению, так и гневу… Он тщетно пытался сдержать улыбку, вновь заглянув в глаза Герберта. Я всё ещё борюсь с самим собой, сын мой, но ты победил уже давно. До сих пор ты не оставлял никому иного выбора, кроме как любить тебя. Попытай же теперь счастья и на мне, больше я не стану сопротивляться. И Герберт улыбнулся в ответ, пусть и сквозь слезы, будто почувствовав, что достиг цели. Кролок без каких-либо усилий обнял его за плечи, а мальчик прижался к нему озябшим котёнком… как Маргарита пятнадцать лет назад, здесь, у этого же камина… — Пусть голоса на кладбище тебя не тревожат, — сказал граф так мягко, как только мог. — Ты не виноват ни в смерти твоей матери, ни Елизаветы, и ты преодолеешь это. — Но… мне так страшно, отец… — вздохнул Герберт. Кролок кивнул. — Я знаю, но ты не должен бояться, — ни жизни, ни одиночества. Ты гораздо сильнее, чем думаешь, и как только ты поймёшь это сам, тебе больше не будет страшно. Герберт нахмурился. — Откуда вы знаете? Вы… — он запнулся, будто заметив в последний момент, что едва не произнёс кое-что, что не мог сказать отцу в лицо. — Я никогда не заботился о тебе, — спокойно продолжил граф. — Это ты хотел сказать, так? Сын смотрел на него, широко распахнув глаза, и молчал. Кролок вновь улыбнулся: глубоко на дне этих исполненных страха глаз уже поблёскивали искры просыпающегося любопытства. Герберт больше не был ребёнком, которым казался, пришла пора позволить ему заглянуть под тёмный покров — если ему достанет смелости для этого. — Не бойся меня, сын мой, неважно, что говорят обо мне, у тебя единственного нет на это причин. Если есть что-то, что ты хочешь знать — спрашивай, и я отвечу тебе. Чтобы понять, что Герберт собирает всё своё мужество, необязательно было уметь читать мысли. — Я и в самом деле иногда слышал непонятные мне вещи о Вас, — начал он осторожно. — Все слуги в замке боятся вас, отец, даже если пытаются скрывать это от меня. Когда они уверены, что меня нет рядом, они называют Вас… — Чёртовым сыном. — Кролок, не моргнув и глазом, назвал имя, которое Герберт всё не решался произнести. Казалось, то, что он не сказал отцу ничего нового, успокоило мальчика. — Я никогда не понимал этого, я не помню, чтобы когда-то вас боялся…, но все рассказывают о вас странные истории. Говорят, Вас редко видят, и всегда только ночью, что Вы появляетесь и исчезаете, и никто не знает, откуда и куда, что в грозу вы всегда стоите на стенах донжона, и что… что вы не меняетесь… Кролок вскинул брови. — Не меняюсь? Герберт робко кивнул. — Я… я и сам порой этому удивляюсь, — признал он, помедлив. — Все ведь со временем меняются — я вырос, Елизавета… — его голос снова сорвался, будто ему тяжело далось упоминание умершей кормилицы. — Она была… её волосы раньше были рыжими, а потом поседели… Елена всё полнеет, у Марии появились морщинки у глаз, у Николая борода совсем побелела, но вы, отец… Вы всегда выглядели так же, как и теперь, и все говорят, будто вы не постарели ни на день, с тех пор как я родился… Лицо графа оставалось невозмутимым. — А что ты думаешь об этом? Сын уныло пожал плечами. — Ну, я до сих пор не… я имею в виду, я иногда задавался вопросом, где же вы, когда оббегав весь замок, нигде вас не встречал, но… — … это было не так важно, потому что я был тебе не нужен, — невозмутимо продолжил Кролок, будто это было нечто само собой разумеющееся. Герберт побледнел, и граф почувствовал, что мальчик ощутимо задрожал. — Отец, это… это уже второй раз, когда вы говорите то, что я подумал, но не хотел говорить! Как это возможно? Откуда Вы знаете, что я думаю? — Что ж, давай посмотрим, так ли это на самом деле, — ответил Кролок. — Тебе часто казалось странным, что я всегда, даже в летнюю жару, не снимаю перчаток. На кладбище ты не мог понять, как я узнал, что ты там, и что тебе страшно. Кроме того, сейчас ты думаешь, какого же цвета мои глаза, заметив, что никогда прежде я не смотрел тебе прямо в лицо. Я прав? Герберт не сводил с него взгляда. — Вы читаете мои мысли. Это было утверждение, а не вопрос. Граф кивнул. — Я слышу каждое слово, что приходит тебе на ум, я вижу образы, появляющиеся в твоей голове, я чувствую всё, что чувствуешь ты. Я знаю тебя лучше, чем ты думаешь, Герберт, лучше, чем ты знаешь себя сам. Как ни странно, возможность этого мальчика нисколько не поразила. В конце концов, голоса из могил его тоже испугали, но в этом не было ничего удивительного: тот, кто рос под надзором толпы служанок с их мрачными карпатскими сказками, не мог сомневаться в существовании подобных вещей. Герберт сделал из этого совершенно другой вывод. — Потому… поэтому вы совсем обо мне не беспокоились? Потому что и без того всегда знали, как у меня дела? — Мне необязательно было находиться рядом, чтобы знать, как ты, — подтвердил граф. — Мне лишь стоило прислушаться к твоим мыслям. Потому мне было ясно, что до сих пор ты прекрасно обходился без меня. — Поэтому вы были на кладбище, отец? — вспыхнул Герберт. — Потому что почувствовали, что мне страшно? Вы пришли ради меня? Кролок кивнул вновь. — Ты не замечал, но с тех пор как ты научился думать, ты никогда не был в одиночестве, и никогда не будешь в будущем. Улыбка мальчика погасла, и Кролок знал причину — он сознательно задел открытую рану в душе сына. — Простите, отец, — сдавленно ответил Герберт. — Но ваши собственные слова о людях и слове «никогда»… — Я понимаю, о чём ты, — перебил его граф. — И всё же, будет так, как я говорю. Я буду рядом всегда — каждый день твоей жизни, сколько бы она ни продлилась. — Но тогда… — нахмурился Герберт. — Значит, вы не такой, как все остальные… Рубикон был перейдён; пора было открыть мальчику глаза и рассказать ему, по крайней мере, ту часть правды, которую он смог бы вынести. — Да, я не такой, как они. В отличие от них, время не имеет надо мной власти. Я не становлюсь старше, я не меняюсь — и я не умру. Моей смерти, сын мой, ты можешь не бояться. Я всегда буду рядом, как и обещал. Было заметно, что Герберт хотел поверить в то, что слышал, но несмотря ни на что ему это не удавалось. Наконец, преодолев повисшее молчание, он осторожно прошептал: — Отец, как же такое возможно? Кролок спокойно убрал правую руку с плеча Герберта и стянул перчатку. Мальчик судорожно вздохнул, когда в мерцающем пламени блеснули когти, и хотя он даже не шевельнулся, граф понял, что сын не настолько напуган, как ожидалось. По его лицу скользнула улыбка и вновь исчезала, прежде чем Герберт заметил. Он действительно был его сыном, не стоило больше его недооценивать. — Возьми меня за руку, Герберт. Мальчик медленно прикоснулся к белым гладким пальцам. Он вздрогнул, почувствовав холод кожи, но не отдёрнул руку — напротив, всё поняв, он схватил отца за запястье… за то место, где у живого человека можно нащупать пульс. Герберт довольно долго исследовал его правую руку, лежавшую без движения в его ладонях. Наконец он всё же осмелился поднять взгляд и посмотреть в лицо графу. Кролок ответил на его взгляд, не опуская век, и впервые Герберт увидел ледяное мерцание тусклых чёрных глаз. Отец холодно улыбнулся, обнажив клыки. — Ты спрашиваешь, как так может быть, что я не умру, сын мой? Причина проста, и ты её уже знаешь: я мёртв! Герберт медленно отпустил руку отца. Граф видел, как в уме мальчика проносятся тени тысяч тёмных историй, эхо тех ужасных легенд, с давних пор передаваемых в Карпатах из уст в уста, тех, от которых он в собственном детстве был ограждён — историй, вьющихся вокруг одного и того же слова: не-мёртвый… Кролок кивнул. — Именно так. Герберт надолго потерял дар речи. Он смотрел на отца так пристально, будто впервые видел его, однако, мысли его постепенно упорядочивались и успокаивались. — Выходит, старые сказки не лгут… — голос мальчика был чуть громче шёпота, будто тот боялся нарушить тишину. — Отчасти, — подтвердил Кролок и невольно при этих словах вспомнил о том часе в склепе, когда прародитель так же поучал его, вот только цели у того были другие. — Я — не один из тех ночных призраков, которыми стращала тебя Елизавета, когда ты не желал спать. Но и не человек, по крайней мере, не живой человек, как ты. Я отрёкся от смертного существования, чтобы начать новую жизнь во тьме — жизнь, что переживёт само время. Герберт не задавал вопросов, казалось, он усиленно размышлял. Разумеется, он не думал обо всех «почему» и «как», скрывавшихся за словами Кролока — всё это было для него данностью, которую он принимал с доверием ребёнка, никогда ещё не обманывавшегося. Нет, мальчик пытался — граф усмехнулся, узнав об этом — оценить последствия, вытекающие из столь неожиданного для него положения дел. — Никто не должен знать об этом, — заключил, наконец, Герберт, и голос его был на удивление спокоен. Кролок вскинул брови в наигранном удивлении. — И почему же нет? — Люди этого не поняли бы, — изрёк Герберт с таким забавным заумным видом, что графу пришлось закусить губу, только бы не рассмеяться. — И стали бы бояться вас ещё больше, отец. Кролок, понизив голос, спросил в свою очередь. — А ты думаешь, это было бы плохо? — Я уверен, — со всей серьёзностью кивнул мальчик. — Лучше, если они понятия не имеют, почему боятся, и не пытаются преодолеть свой страх. Пока кто-то просто боится, он не опасен, однако если он осознаёт, что его пугает, однажды он, возможно, додумается и что-нибудь предпринять. Учитывая то, что он говорил это о людях, всю жизнь носивших его на руках, Герберт замечательно хладнокровно подошёл к проблеме, Кролок даже на мгновение почувствовал гордость за него. Если бы все те, что любят тебя за твоё милое лицо узнали бы твою истинную сущность, сын мой, ты бы внушал им страх не меньший, чем любой из твоих предков! Первый шаг был сделан, а что из этого выйдет, будущее покажет. Герберту придётся самому выбирать свой путь. Кролок был настроен дать ему любые ответы обо всём, чего бы тот ни пожелал узнать, однако, вопросы он должен был задавать по собственному почину. Оставалась лишь одно, что мальчик должен был узнать сейчас, если Кролок не хотел совершить ту же ошибку, что и его отец. — Есть ещё кое-что, что никто не должен знать кроме тебя, Герберт, — здесь, в замке, я не единственный бессмертный. На секунду Герберт удивился, но потом понял: — Голоса на кладбище. — Это твои предки, покоящиеся там в своих могилах, — кивнул граф. — Они моей породы, но не равны мне по силе. Им разрешено покидать кладбище только по моей воле. Теперь запомни мои слова хорошенько: остерегайся доверять им, хотя они и твоей крови. Они знают твои мысли и чувства так же хорошо, как и я, и всегда будут готовы сказать тебе то, что ты хочешь слышать, лишь бы переманить тебя на свою сторону, потому что меня они ненавидят и боятся. — А вы тоже их ненавидите? — нахмурившись, спросил его сын. — Для этого они слишком незначительны, — покачал головой Кролок. — В худшем случае, я бы сказал, что они меня утомляют, однако, они такие же, как я, и мне не хотелось бы вредить им без надобности. Но я ни в коем случае не позволю им вновь говорить с тобой. Всё, что я обещал тебе, в силе: я отвечу на все твои вопросы, но ты будешь задавать их только мне и больше никому. Если предки попытаются вновь заговорить с тобой, это произойдёт вопреки моей воле, и потому тебе не следует верить им. Их интересуешь не ты, а лишь то, чем ты можешь быть для них полезен. Как бы они тебя ни уверяли, помни, им до тебя нет ни малейшего дела. Герберт, усиленно наблюдая за угасающим в камине пламенем, будто бы между прочим спросил: — А вам… вам до меня — есть, отец? Граф снисходительно улыбнулся: очевидно, мальчик ещё не был достаточно уверен в своей победе. — Прекрати, Герберт. Я слышу все твои мысли, не забыл? Ты не должен требовать от меня подтверждений того, что и так понятно, прибереги эти свои игрушки для служанок. Герберт не принял порицание близко к сердцу, напротив, лишь ухмыльнулся без тени смущения. — Я действительно забыл об этом. Но, — внезапно он вновь посерьёзнел, — я повинуюсь Вам, отец. Я больше не появлюсь на кладбище, а если опять услышу какие-нибудь голоса… — …я узнаю об этом, — закончил Кролок. — И бессмертный, нарушивший мой запрет, пожалеет. Однако, в течение следующих лет тебе больше следовало бы заботиться о своём будущем, а не о предках. Детство миновало, начинай знакомиться с миром. Тебе ещё многому следует научиться, ведь нельзя вечно исходить из того, что все твои заботы за тебя будут разрешать другие. — Я попробую, — пожал плечами Герберт. — А вы… на самом деле не оставите меня? На этот раз вопрос был задан без единой задней мысли, и он напомнил графу о том, что сын, вопреки всему, был почти ещё ребёнком. — Ты никогда не был один и не будешь впредь, до тех пор пока живёшь. Прекращай бояться жизни, Герберт, у тебя для этого нет причин. Мальчик благодарно улыбнулся. — Да, отец, больше нет. Кролок бросил немного удивлённый взгляд на тёплую, загорелую ладошку, доверчиво накрывшую его ледяные пальцы, и на мгновение подумал о том, во что он только что ввязался. Что ж, время покажет — и эти годы обещали быть интересными.