Vivere

Я сломя голову бегу к сторожке Ласки. И впервые молю богов о долгом здравии своего врага. Кажется, я даже начинаю понимать смысл письма от властей. Вдруг это и есть тот самый «последний шанс всё исправить»? У ворот кладбища я сталкиваюсь с Кларой. Она замирает и отступает. Но у меня нет на неё времени. — Он жив, — неожиданно говорит она, и я останавливаюсь. — Моя сила всё ещё при мне, мясник. И, не оборачиваясь, уходит. Неужели жалостливая Ласка не побоялась пойти к той, кого считала воплощением чумы, и просить об исцелении умирающего? — К чему тебе сила, если ты боишься её? — бросаю я ей вслед. Клара не замедляет шага, только распрямляет плечи. Значит, услышала. Я же останавливаюсь. Перевожу дух — не стоит показывать бакалавру своё нетерпение. И только потом захожу в сторожку. Данковский встречает меня лёгкой улыбкой. Которую сразу хочется размазать по его зубам. — Никак выкарабкался? — спрашиваю хмуро. — Не ожидал? — скалится он в ответ. Я только сильнее стискиваю зубы. — Тебя растерзают, если узнают, что ты вернулся. Расскажешь сам, зачем пожаловал? Или выбивать из тебя каждое слово? — Ты нашёл мой саквояж? — отвечает он вопросом на вопрос. — Только склянку. — Проверил? — Не успел. — Мой микроскоп — он ещё цел? — Он у Рубина в лекарне. Даниил кивает и на мгновение прикрывает глаза. Только потом я замечаю пустой пузырёк и жгут, валяющийся на столе. Кажется, Бакалавра опять накачали обезболивающим и снотворным. Будь проклята эта чудотворница. — Посмотри кровь, — бормочет он, с трудом ворочая языком. — Потом скажешь, что об этом думаешь. — Ты говорил с властями? — спрашиваю главное, что меня интересует. — Это они тебя прислали? — Нет... Они не верят в чудеса... Я, кстати, тоже. Поэтому и... приехал... Когда появляется Ласка, Данковский уже спит. Я тут же посылаю её с запиской к Ноткину. И только когда у сторожки остаётся более-менее надёжная охрана, отправляюсь наконец в Горны. *** Каменный двор встречает меня промозглым ветром. Похоже, скоро-таки пройдут дожди. И хотя бы часть урожая переживёт это засушливое лето. Если бы ещё Мария с Ханом перестали смущать народ своими речами... Надо будет поговорить об этом с Виктором. Но не сегодня. Ворота Горнов, как всегда, заперты. Но добровольцы, охраняющие покои Великой, как они считают, Хозяйки, расступаются передо мной. Большая часть из них — бывшая городская интеллигенция. Главу уклада они побаиваются. И правильно делают. Мария встречает меня как ни в чём не бывало. Словно и не было многолетней вражды, взаимных угроз и чёрной ненависти. — Чем обязана, Боос? — Капелла сказала, что ты ждёшь меня, — не моргнув глазом вру я. — С чего бы это? — сразу настораживается Мария. — Вот и я удивляюсь. — Неужели серую мышку опять посетили видения? — Скажи лучше, что видела ты. — Я не могу соврать тебе, сын Бураха. Но и отвечать не обязана. — Не обязана, — соглашаюсь я. — Только не обижайся, если, исправляя ошибки прошлого, я не оставлю тебе места в будущем. Кто знает, может, я зря сохранил город. Он как нарыв на теле Уклада. Только потребляет, превращая труд детей Бодхо в испражнения и грязь. — Твоей главной ошибкой стало разрушение Башни! — срывается Мария. — Даже Хан признал, что Многогранник нельзя было оставлять. — Ну ещё бы! Он такой же предатель памяти предков, как и ты! — А сейчас ты говоришь как Нина. — А с кем, по-твоему, ты разговариваешь, олгой? Взгляд у Марии совершенно безумен. Полон ярости... и, как мне кажется, бессилия. — С Хозяйкой, у которой почти не осталось приближенных. Тебе скоро некем будет править. — Заблуждаешься, мясник. Когда тебя не станет, вся чернь, что сейчас под тобой, придёт поклониться мне. Когда меня не станет? А это уже интересно. — Ты же знаешь, прежде чем меня не станет, я многое успею сделать. — Всё равно тебе не победить судьбу. Лучше смирись. — Клара когда-то тоже так говорила. Кстати, почему на этот раз она почувствовала приезд Бакалавра, а ты — нет? Я снова вру. Но Мария умолкает. Хлопает глазами. Взгляд снова становится осмысленным. Похоже, пламя ярости, сжигающее её изнутри, гаснет. Алая Хозяйка сжимает виски. Затем отворачивается и отходит к окну. — Зачем он пожаловал? — Можешь сама у него спросить. Я проведу тебя. Но сначала расскажи мне, что видела. Она молчит, словно обдумывая что-то. Затем, видимо, решается. — Тогда обещай, что приведёшь его сюда. Сама я не смогу к нему пойти. Интересно, почему? — Приведу. Как только окрепнет. — Он болен? — Уже нет. — Хорошо, — и, помолчав немного, неохотно говорит: — Ты должен был следовать линиям своей судьбы. Но сбился с пути, пусть и не по своей воле. И твоё предназначение тоже сбилось. Поэтому и судьба твоя сейчас темна для всех. Ты по-прежнему можешь всё исправить. Исполнить своё предначертание. Но для этого вначале нужно сделать так, чтобы и другие его исполнили. Только тогда твоя жертва будет ненапрасной. Это всё, что я знаю. Что ж, похоже, толку с её видений немного. Хотя, помнится, Клара считала, что смерть Аглаи и есть моя жертва. А из тех, кто не выполнил своё предназначение, опять же, я знаю только Самозванку и Бакалавра. Первая всё пыталась свершить чудо и сохранить всё в неизменном виде, но не захотела жертвовать людьми. Второй помешался на Многограннике и идее сравнять старый город с землёй. Вместе со всеми жителями. И совсем забыл, что собирался бороться со смертью. Но почему же тогда лаконичное письмо Властей, предлагающих всё исправить, пришло мне, а не им? И что именно я сделал не так? Ведь город спасён, причина чудовищного мора найдена и уничтожена, детей — будущее этого мира — удалось спасти, хотя... Хотя... ...Разве можно уничтожить то, что вечно, как само мироздание? Я не сразу соображаю, что до сих пор торчу посреди гостиной в доме Марии. Пялюсь на разбитое зеркало, которое вот уже десять лет пылится в углу. В голове целый рой мыслей, но словами их теперь не озвучить. Это скорее ускользающие образы. И звуки. Много звуков. Кажется, я слышу голоса. Один из них смутно знакомый. Я мысленно тянусь к нему и почти касаюсь... И прихожу в себя от резкой боли. Похоже, кто-то ударил меня под дых, но рядом никого, кроме перепуганной Марии. Она выталкивает меня за дверь и злобно шипит: — Не смей больше приходить сюда! *** Стоит мне покинуть Горны, как голова проясняется. Не знаю, что за приступ это был. Может, Мария опять попробовала проникнуть в мои мысли. Или усталость и духота её комнат так подействовали. Я постепенно ускоряю шаг, то и дело срываясь на бег. И спешу к Рубину. Стах уже несколько лет почти не покидает свою Лекарню. Когда нет больных или раненых, возится в лаборатории на втором этаже. Я никогда особо не интересовался, чем он там занимается. Хотя подозреваю, что всё дело в склянках с непонятными образцами, которые он перетащил из своей прозекторской в бывший особняк Юлии Люричевой. Как-то не верится, что Рубин взял из тела Симона только кровь. Само существование старца было загадкой, которую Стах когда-то вроде бы разгадал, но так и не смог осмыслить. Своей жаждой познать устройство мира он время от времени напоминает мне Бакалавра. Только холода в его суждениях поменьше. Зато больше веры. Не зря этот самоучка был лучшим учеником моего отца. Я ни разу не задумывался, чем вызвана преданность Рубина. Да, в детстве мы дружили, но потом отец услал меня в столицу, к дальнему родственнику Каиных. А когда я вернулся, Стах первым готов был растерзать меня. Даже после того как меня перестали считать убийцей отца, Рубин меня сторонился. От посланцев Марии, охотившихся за ним первое время после ухода мора, его защищал Блок, а не я. Да и идея с лекарней поначалу мне не понравилась. Полувыгоревший особняк, где сожгла себя спятившая наркоманка, — не лучшее место для врачевания. Но Рубин быстро привёл всё в порядок, и очень скоро люди перестали бояться «чёрного дома на отшибе». Не знаю, может, его верность объясняется тем, что он чтит память моего отца. Но даже в самое смутное время, в самом начале блокады, Рубин стал на мою сторону. И единственный во всём городе знает, что происходит со мной и Капеллой. — Плохо выглядишь, — сообщает он, пропуская меня в лабораторию. — Опять волнения? Или бунт? — Нет. — Я падаю на стул и устало вытягиваю ноги. — У тебя были новые пациенты за последние сутки? Стах кивает. — Ноткин заходил. Просил рёбра пощупать, нет ли переломов. Говорит, с лестницы свалился. Я только хмыкаю. — Двое пьяных — утверждают, что их побили и ограбили возле Омута, — продолжает перечислять Рубин, — но травмы незначительные, я бы всё равно отправил их в поле. Для острастки. Наверняка опять лезли к Айян. Он умолкает, смотрит на меня с лёгким прищуром. — И всё? — спрашиваю я. — Нет, не всё. Приходила Ласка. Просила бинты и обезболивающее. А ещё кривую иголку, чтобы кожу удобно было шить. Заметив, что я усмехаюсь, Рубин, похоже, расслабляется. И ворчит: — Я так и думал, что это ты опять кому-то мозги вправлял и в поножовщину ввязался. Знаешь, как называют тебя в городе? Бешеный... — У меня есть для тебя кровь, — перебиваю я ненужный поток слов, и Стах мгновенно умолкает. Тогда я лезу в карман и достаю злополучное письмо. — Но для начала посмотри, не удастся ли восстановить текст. Стах берёт у меня сложенный вдвое листок, кладёт его в миску, чем-то поливает, и вскоре на так и оставшейся красной бумаге проступают тёмные буквы. Оставив письмо сушиться, Рубин нетерпеливо требует: — Ну, давай сюда. Протягиваю ему склянку и вздрагиваю, когда он чуть не роняет её от волнения. Стах прекрасно знает, что с простой кровью я не стал бы к нему тащиться. И сейчас почти с благоговением помещает её каплю на предметное стекло и рассматривает под микроскопом. Рассматривает и резко выдыхает. — Где ты это взял? — шепчет он наконец. — Эта кровь не может принадлежать ни тебе, ни Капелле. — Друг привёз, — лениво сообщаю я. — Специально чтобы меня удивить. Рубин снова склоняется над микроскопом. И только потом до него доходит смысл моих слов. — Погоди, что значит — привёз? Откуда? — Потом расскажу. Ты такую уже видел? Но Стах не спешит с ответом. И вскоре я понимаю, почему. — Помнишь, я говорил тебе, что кровь Симона была похожа на кровь авроксов, хотя и не такая насыщенная? Она убивала его собственные клетки, заставляя их перерождаться — как будто чужая была в его теле, хотя сама обновиться не могла. Кровь Клары беднее, чем у Симона, хотя тоже особенная, но она передаёт свои антитела как заразу, достаточно простого прикосновения к ране. Именно так она лечила людей. У тебя с Капеллой, наоборот, столько всего в крови намешано, что иногда кажется, будто это какой-то... сгусток, что ли. Вашу кровь невозможно ни перелить, ни рассмотреть: она мгновенно сворачивается. Только если разбавить... А вот эта кровь, она до сих пор живая. Хотя такая же насыщенная, как и ваша. — И что это значит? — Не знаю. Но пока мы с тобой разговариваем, её клетки уже несколько раз успели пожрать друг друга и возродиться снова. А в вашей крови... Я прерываю его взмахом руки. Да, знаю. В нашей крови эти чужие клетки настолько медлительны, словно спят. Будто в них нет никакой жизни. — Так ты скажешь мне, чья это кровь? — не отстает Стах. — Данковский дал, — выкладываю я наконец. — Специально вёз её сюда. Вроде как из столицы. Только не понимаю, зачем. — Откуда в столице могла взяться такая кровь? Артемий, это кровь из местных жил, ты же знаешь, такой больше нигде нет. Эти бактерии — эндемики, существуют только в здешних пластах, пропитанных древней кровью. Если Бакалавр и привёз эту кровь, то уж точно не из столицы. И вообще, как его пропустили? Там же военные, и стреляют без разбора, ещё и огнемётчики эти... Номарх любого учует, не проберёшься в вагон. И, похоже, сжирает любого, кто сунется в поезд. Спичка говорит, вдоль путей несколько мешков с костями человеческими находил. — Судя по виду Данковского, он прибыл не на поезде, а шёл через степь вдоль путей. А тут ещё на голодных степняков напоролся. Рубин соображает быстро. И хмуро ворчит: — Знал бы, для кого Ласке бинты, — отправил бы эту блаженную восвояси с пустыми руками. Трусливый червь, вот он кто, этот учёный! Вместо того, чтобы остаться и продолжать бороться, сбежал при первой же возможности! Ещё и запер нас тут погибать... — Ну почему же погибать. Он как раз удрал именно тогда, когда понял, что город выжил и мор отступил. — Тогда почему этот великий борец со смертью не вернулся, чтобы помочь? Столько больных и ослабленных оставалось, да ещё и эти свихнувшиеся... Он прекрасно знал, что на счету каждые руки врача! Переубеждать Рубина у меня нет желания. Я и сам считал Данковского виновником всех наших бед после окончания Второго мора. Но сейчас меня занимает кое-что поважнее мести. Похоже, в окружающем нас мире что-то снова неуловимо изменилось. Тьма, к которой питает такую слабость мой зверь, подступает всё ближе. Он чует её. Жадно втягивает густой воздух, наполненный сладостью твири. И ждёт. А время... время набатом стучит в ушах. Хотя может быть, это всего лишь кровь. — Третьей вспышки нам не пережить, — тихо говорит Рубин. — Я не понимаю, в чём тут дело, Артемий, но... Я же вижу, у тебя опять глаза безумные, как у волка, который учуял добычу. Не знаю, что ты затеял, но не к добру здесь объявился Данковский. И тебя раззадорил кровью этой тоже не к добру. В прошлый раз твой отец тоже искал ответы, а нашёл чуму. Нурх закопал зев Суок, жилы земли вроде иссякли, но если ты начнёшь копать глубже в поисках правды... Лучше живи как живёшь. Я молчу. Не объяснять же ему, каково это — чувствовать, как изнутри в тебе поднимается тьма. Наверное, если бы я сразу после принятия панацеи заподозрил что-то странное, Стах мог бы мне помочь. Да и Бакалавр — никуда бы он не уехал, если бы узнал, что происходит с моей кровью и моей... душой. Но в городе творилось столько всего... Мятеж в войсках, голодные бунты жителей, паника среди степняков. Приходилось наводить порядок любыми средствами, и ярость, с которой лишал жизней и калечил, усмиряя и покоряя, казалась оправданной. Иногда я думаю, что это сам злой рок пытается таким странным способом соединить линии моей жизни и жизни Капеллы. Менху, нарушившего вековые законы и предавшего дело своего отца. И Хозяйки, отказавшейся от наследия своей великой матери. Кажется, Капелла раньше меня поняла, чем всё кончится. Не зря же она убедила брата не притязать на роль главы уклада. А вот Рубин, похоже, до сих пор пытается мне помочь. Хотя, наверное, мы оба понимаем, что теперь уже поздно. — Отправляйся к Ласке, Стах. Я дам тебе записку для Ноткина. Ночью тихо перенесёте Бакалавра сюда. Пусть поживёт пока. Только не выпускай его никуда, пока я не вернусь. И охранников его предупреди, чтобы, пока не вернусь, держались подальше от запасов твирина, а то руки-ноги поотрываю. — И что мне делать, если он очнётся? — Ничего. И не вздумай про кровь расспрашивать. Я сам хочу поговорить с ним. Пусть полежит. Он ещё слаб, сопротивляться не станет. Очнётся ночью — можешь вколоть ему ещё морфина. Утром я вернусь. Стах кивает.