Vivere

Я снова иду к Кларе. И неожиданно застаю там Блока. Впрочем, я давно уже знаю, что наш бравый полководец захаживает к ней вечерами. Но с самим Блоком мы никогда не говорим о Самозванке. Даже когда я бросил её, полуживую, в подвале темницы, Блок не сказал мне ни слова. Ни упрёка, ничего. И теперь кажется немного смущённым. До сих пор не могу понять, чем Клара так его очаровала. Сначала я думал, что это обычный морок, который умеют наводить все Хозяйки. А потом... потом мне стало всё равно. — Хорошо, что ты здесь, — киваю я Блоку. — Нам как раз нужно поговорить. И пока Клара накрывает нам нехитрый ужин, коротко рассказываю градоначальнику о письме от властей, о появлении Бакалавра, нападении и его чудесном спасении. О крови, которую он привёз, не говорю ни слова. О случившемся в Термитнике — тоже. Отставного генерала мало волнуют местные обычаи и предания. Он предпочитает конкретику. Блок слушает меня не перебивая. Постукивает пальцами по столу, отбивая одному ему известный марш. А потом просит разрешения взглянуть на письмо. И наконец выдаёт: — Это однозначно не подделка. Я узнаю почерк. Некоторые из депеш, которые командование получало из столицы, до сих пор у меня. Можешь сличить, если хочешь. Я качаю головой. Уж в чём в чём, а в подлинности письма я не сомневался. Особенно после появления Данковского. Странно другое. — Не понимаю, почему письмо пришло именно мне, — говорю я наконец. — Власть в городе разделена. И судьбу его, как и раньше, решает не один человек. — Разве ты не понял? — неожиданно подаёт голос молчавшая до сих пор Клара. — На этот раз судьба города ни при чём. — Может, я бы и понял хоть что-то, если бы не приходилось из тебя каждое слово вытягивать! — Я чувствую, что начинаю тихо закипать. — Ни у Марии, ни у Капеллы нет для меня ответов! — И у меня их нет! — Но ты что-то видела! Иначе не отправила бы меня сначала к ним! Их видения не имеют ничего общего, хотя между ними должна быть какая-то связь. И ключ к разгадке должен быть в твоих снах. Блок встаёт — я поневоле напрягаюсь. Поди знай, вдруг решит всё-таки заступиться за свою женщину. Но он неожиданно обращается к Самозванке. — Если что-то знаешь, скажи ему. Довольно этих игр. Я предан городу и его жителям, но остаюсь чужаком для этого места. И не уверен, что смогу, если понадобится, вовремя вмешаться и принять правильное решение. А он, — короткий кивок в мою сторону, — сможет. Клара поджимает губы и отворачивается. Блок хмуро кивает мне и уходит — я отстранённо отмечаю, что он ни разу не взглянул на плотно прикрытую дверь в детскую. Неужели молва ошибается, и подкидыш самопровозглашённой Хозяйки Земли прижит вовсе не от градоправителя? — Я скажу что видела, если пообещаешь мне кое-что, — неожиданно говорит Клара, усаживаясь напротив меня за стол. — Что именно? — Отпусти Капеллу. — Я её не держу. — Держишь. И сам не понимаешь, что делаешь. Хану хватит духа управлять ею и сдерживать то, что рвётся наружу. Она всё-таки станет Хозяйкой. Белой. Несмотря на то, что дремлет сейчас внутри неё. — А что, по-твоему, в ней дремлет? — Сила. Только чужая. Отпусти Капеллу. И всё будет именно так, как должно было быть. — Если бы ты не появилась и не вмешалась в противостояние Хозяек? — Если бы ты не впустил тьму в её тело, и не подкармливал все эти годы. Я даже не спрашиваю, откуда Кларе известно то, о чём она сейчас говорит. Похоже, Земля действительно признала её Хозяйкой. И делится своими тайнами. Что ж... Тем более такая союзница мне пригодится. — Это и есть твои видения? — Нет. Это мои условия. — Хорошо. Я согласен. Может, Капелла тоже из тех, кто должен всё исправить и исполнить своё предназначение? Пусть идёт с миром. Клара задумчиво смотрит куда-то за окно. Мне кажется, в её пустых глазах мелькает что-то похожее на обречённость. — То, что вышло из земли, должно рано или поздно вернуться в землю, — тихо говорит она. — А чтобы найти ответы, нужно заново пройти путь с самого начала. «Сведи воедино все линии», — вот что мне нашёптывают каждую ночь в моих снах. И не спрашивай у меня, что за путь и чьи линии, я понятия не имею. — Ты прямо как Катерина. Выдаёшь пророчество, которое не можешь растолковать. — Ну почему же, могу. Но только первую часть. — «То, что вышло из земли»? — переспрашиваю я. Самозванка смотрит на меня. Хмыкает. Снова отворачивается к окну и после недолгого молчания сообщает: — Бурах, неужели ты не знал, что я когда-то вышла из сырой земли? — Я думал, это сказки. Ты ведь всегда отличалась удивительной правдивостью. — Это не сказки. Тебе как никому должно быть известно: Хозяйка не может лгать. — Клара умолкает, некоторое время мы сидим в полной тишине. Я размышляю над пророчеством каждой из трёх Хозяек и пытаюсь как-то собрать в единое целое то, что услышал. О чём думает Клара, мне неизвестно. И я почти не узнаю её голос, когда она вдруг тихо говорит: — Знаешь, я ведь и правда очухалась в свежевырытой могиле и не помню, что было со мной до этого. И чует моё сердце, ты закопаешь меня обратно. Живьём. *** «Пройти путь с самого начала». Увы, это ни о чём мне не говорило. Вернее, говорило слишком о многом. Например, это мог быть тот самый путь, что я прошёл когда-то в недрах Суок. Или путь моего становления как гаруспика — тогда ответы ждут меня в столице, а вырваться из карантина навряд ли получится. Либо придётся вспомнить каждый свой шаг, каждое действие, которое я предпринимал, пытаясь десять лет назад спасти город, и попробовать повторить их. Но сейчас я слишком устал, чтобы ломать голову над этой загадкой. Нужно встретиться с Ханом. Вернуться к Нурху и выяснить, не открывал ли он часом зев. Утром вытрясти из Бакалавра всё, что он знает о крови, которую привёз. Но самое главное — придётся переговорить с Капеллой. И от одной мысли об этом мне хочется напиться и забыться. Поэтому я иду к Андрею. После того, как окончательно свихнувшийся Пётр решил погибнуть вместе со своим уникальным творением и бросился под падающие обломки Многогранника, Андрей в пьяном угаре спалил свой твириновый притон. Но почему-то даже не пытался поквитаться со мной или с Блоком. Наоборот, заявился через несколько дней — протрезвевший, исхудавший и смурной. Это потом я узнал, что он всё-таки попробовал удрать из города, но нарвался на степняков. А те припомнили ему и торговлю настоями, и всех твириновых невест, что он увёл у травников. Если бы не Нурх, Стаматина заживо освежевали бы и закопали в землю. Уж не знаю, о чём они толковали там, в степи. Но Андрей не просто вернулся: он выкупил пустовавшее здание посреди Земли, открыл там новый кабак и точно так же стал торговать твирином. Только не за деньги. Стакан крови или согласие на бой в Кругу силы — немалая цена. Но и твирин стал дефицитом. Кроме Стаматина, его можно было купить только у Ноткина, давно уже освоившего мой старый дистиллятор. Вот только Мишка, напуганная моими угрозами, за травой выбиралась редко. Да и Ноткин хорошо запомнил вкус моих кулаков. Поначалу я думал, что Андрей меня боится и именно поэтому принял в своём кабаке. Но потом стало ясно, что этот сорвиголова вообще не знает страха. И просто видит во мне хорошего собутыльника: молчаливого и не буйного. Впервые мы напились вместе сразу после того, как я вернулся из городской тюрьмы, где вспорол брюхо каждому из пятнадцати бунтовщиков, арестованных на месте гибели Аглаи. Стаматин только глянул на меня и тут же выставил бутылку твирина. Ни о чём не расспрашивал, ничего не говорил. Так и повелось с тех пор: я заваливался к нему, когда становилось совсем невмоготу. Мы напивались в стельку. Утром расходились. Я не единожды гадал, почему Андрей ни разу не попытался отомстить мне. Ведь это я разрушил мечту его брата. Но, похоже, понять поступки Стаматина было невозможно. Сегодня он явно не в духе: приветствует меня кивком, хмурится и то и дело поглядывает на входную дверь. — Ждёшь кого-то? — Нет. Но сюда уже дважды заходили люди Харона. — У вас какое-то дело? — лениво интересуюсь я, усаживаясь за столик Андрея. — С ним? Ещё чего. Трус он, вот что. Сам боится сунуться сюда. Вот и посылает своих салаг. Совсем как Гриф когда-то — тот тоже любил чужими руками жар загребать. Я только усмехаюсь. История о том, как Стаматин и Младший Ольгимский решили драться за Алую Хозяйку, давно уже стала байкой. — Какой уж тут жар, — беззлобно отвечаю я. — Делить-то вам больше нечего. — Может, и нечего, — бурчит Андрей, наполняя стаканы ароматной прозрачной жидкостью. — А только он опять какое-то строительство затеял. Архитектор ему, видите ли, нужен. — Я думал, ему нужен савьюр. Андрей смотрит на меня, хлопая глазами. Потом медленно отвечает: — И это тоже, кстати. Он умолкает, залпом опрокидывает в себя стакан твирина, кривится и хрипит. Я жду, пока он вытрет слёзы. — У меня пытались выкупить чертежи многогранника, — выдаёт он наконец. — Видимо, не знают, что я их отдал тогда Даниилу. — Зачем? — Вопрос, больше похожий на мысль вслух, вырывается у меня сам собой. Но Андрей только пожимает плечами и тихо ругается сквозь зубы. Мы молча напиваемся, и уже перед тем как отключиться, Стаматин неожиданно выдаёт: — А если всё-таки решат строить... без тебя им никак. В прошлый раз... весь Уклад согнали. Даже червей... Твой отец их и привёл... История постройки Многогранника известна каждому в городе. Так же, как и то, что Ольгимский-старший вывел на постройку половину обитателей Термитника. Но о том, что во всём этом участвовал мой отец, я слышу впервые. Странно. Мне казалось, степняки считали само существование башни кощунством. Не могли же они добровольно участвовать в её строительстве? *** В Сгусток я заваливаюсь совершенно пьяным. Капелла ждёт меня: я вижу это по её потемневшим глазам, по дрожащим от нетерпения рукам и по жару, исходящему от её плоти. До кровати, как обычно, нам не добраться: я опускаюсь на пол, Капелла тут же оказывается сверху. Она исходит соками, и мой зверь довольно урчит, чувствуя, как навстречу тянется что-то такое же необузданное и голодное. — Хан приходил? — спрашиваю я, с трудом ворочая заплетающимся языком и стараясь сохранить хоть каплю разума, пока Капелла торопливо развязывает шнуровку на моих штанах. — Ч...что? — Она с такой силой насаживается на мой член, что тут же до крови закусывает губу от боли, но не останавливается. — Жених т... твой. Не появлялся больше? — Н-нет. — Напиши ему. — Приходится шипеть сквозь зубы — так внутри неё всё сжимается. — Пусть придёт. — Нет... — Так надо... — Я нарочно впиваюсь руками в её бедра: ещё немного боли, чтобы отрезвить и удержать в сознании. — Нет... — Так надо, иначе погибнем оба. Капелла замирает: растрёпанная, с безумным взглядом, по подбородку стекает кровь. Я нетерпеливо толкаюсь в неё, чтобы скорее кончить, чтобы всё это скорее прекратилось, чтобы не слышать этих чавкающих звуков и влажных шлепков и чтобы мы могли вздохнуть спокойно... Качнувшись, она вдруг валится на меня и тихо шепчет в шею: — Но я не хочу... Не хочу с ним — так... Я не смогу... — Сможешь. Ещё несколько рывков — и всё. Кажется, сегодня мы обошлись малой кровью. Хорошо. — Ты отдашь меня Каину? — Да. И ты исполнишь то, что должна. Мы молча приводим себя в порядок. А затем Капелла выдаёт: — Тебя это всё равно не спасёт. Странно. Кажется, я и сам начинаю это понимать. И, несмотря на опьянение, чую, что сегодня Виктория честно ответит на любые мои вопросы. — Ты снова ощущаешь свою силу? — Да. Как будто она рядом. И к ней нужно тянуться. Только я боюсь. — Когда она вернулась? — Она и не исчезала. Просто я не могла ею управлять, потому что отказалась от неё. — Ты видишь, как я умру? — Ты не умрёшь. Хоть какая-то хорошая новость. Узнать бы ещё, от какой такой страшной участи мне не будет спасения. Но расспрашивать дальше Капеллу бесполезно: она снова спокойна, взгляд пустой и обречённый, в уголках рта — скорбные складки. Мне отчего-то начинает казаться, что смерть — не самое страшное. — Завтра я перебираюсь в Омут, — сообщаю я, с трудом поднимаясь с пола, и пошатываясь иду к себе. Капелла только кивает. *** Утром меня будит тихий стук. На пороге спальни мнётся Спичка: весь перепачканный в земле, похоже, голодный, но жутко довольный. — Я благодарить тебя пришел, — сообщает он. — Ты мне дважды жизнь спас. — Почему дважды? — От мясников спас — раз. И от гнева Харона — два. Представляешь, там, куда меня червь привёл, я целое поле савьюра нашёл. Спичка продолжает возбуждённо рассказывать о том, как они тайком пробирались мимо пастбищ в глубокую степь, как долго шли на юго-восток, как чуть не заплутали, пока не вышли к небольшому поселению одонгов. А я не могу понять, почему меня так беспокоят его слова о целом поле савьюра. Поэтому на всякий случай интересуюсь: — Как думаешь, зачем Харону столько этой травы? — Так ему не трава нужна, — беззаботно отвечает Спичка. — А само место. Твой отец тоже такие места искал по степи. И нашёл одно. А теперь и я прославлюсь. На какое-то мгновение рой мыслей в моей голове замирает. И я вспоминаю главное. Савьюр, который когда-то скосил мой отец, не желая приносить жертву. Кровь, которая хлынула из срезанных стеблей. Искажённое страхом лицо отца и его обречённый взгляд. Хмурый оскал номарха, которому на следующий же день поручили отвезти меня в столицу. И Симон Каин, протягивающий моему отцу письмо со словами: «Не переживай, я сдержу своё слово. Мальчишка ни в чём не будет нуждаться». Чувствуя, как накатывает бессильная злоба и ярость, я закрываю глаза. Вполне возможно, именно с этого всё и началось. Вдруг отец когда-то тоже пытался изменить линии своей судьбы? И именно поэтому не хотел приносить жертву и вступать в наследие? Вдруг он тоже понимал, что чистые знания и умения менху, не отягощённые долгом и неизбежностью, куда более ценны? Злой рок оказался хитрее, и отцу пришлось смириться. Но отправляя своего сына в столицу, он хотел... защитить? Спасти? Укрыть? Наверное, на меня сейчас страшно смотреть: я вдруг замечаю, что Спичка испуганно пятится к выходу. Но нет, отпускать его нельзя. И я заставляю тьму отступить, а зверя — затаиться. — Хочешь, зайдём в дом моего отца? — неожиданно спрашиваю я. — Только сначала позавтракаем, хорошо? Спичка кривится. — Я ни разу там не бывал после эпидемии. Надеюсь, в доме больше нет крыс. И всей той кровищи. — Крысам больше нечего жрать. А кровь давно высохла за эти годы. Пока он жадно запихивается лепешками с вяленым мясом, я успеваю отправить записку Хану с приглашением в Сгусток. И приказать слугам перенести мои вещи в Омут: Айян наверняка только обрадуется моему переезду. Вспомнив о Бакалавре и обещании, данном Марии, я пишу ещё одну записку, на этот раз — Виктору. И приглашаю встретиться со мной этим вечером в Омуте. — По пути заглянем к Рубину, — сообщаю я Спичке, — и не вздумай удрать. Там будут дружки Ноткина, но считайте, что у вас перемирие. — Я их не боюсь больше, — беспечно пожимает плечами Спичка. — У нас уговор. — Если уговор связан с твоим походом в степь и поиском для Ноткина твири — я вам обоим шеи посворачиваю. — Да я в жизни не стал бы искать для него травы! Одонги совсем бешеные стали, я позавчера еле удрал от них... Нет, Ноткин сам пришёл с миром. И попросил у меня орех. Наверное, чтобы Мишку удивить. Только я уже Тае его пообещал. Теперь вот забрать надо. — С каких это пор вы снова помешались на орехах? Решили детство вспомнить? — Так орех же не простой. В нём эхо живет. Тая говорит, это потому, что в него чья-то грёза поселилась, когда я в Многогранник заходил. Но это глупости. Я и до этого слышал из него звуки. Мы, когда детьми были, специально охотились за орехами — чтобы найти те, которые из них говорящие. — И что, находили? — Нет, — с явной гордостью отвечает Спичка. — Поэтому Ноткин и пришёл ко мне. — Значит, у вас теперь мир? — Мир. — Вот и хорошо. У него наверняка остались карты города и окрестностей. Отметишь на них место, где нашёл савьюр. И не спеши пока к Харону с новостями. *** Пока Спичка торгуется с Ноткиным, я захожу потолковать с Бакалавром. Он сидит на кровати — бледный, худой, волосы взлохмачены. Я киваю ему, усаживаюсь рядом на колченогий стул. Мне нужны ответы. Вытрясти или выбить их из Данковского не получится. Разве что скажет сам. Поэтому я осторожно начинаю расспрашивать. — Откуда у тебя эта кровь, ойнон? В тёмных глазах мелькает что-то похожее на досаду. — Довольно, Артемий. Я слышал, как ты разговариваешь с Рубиным. И речь твою в Соборе тоже помню. Не нужно изображать передо мной отсталого степняка. Похоже, Данковский немало поумнел. Я ухмыляюсь. — Помнится, десять лет назад ты не был таким сообразительным. — Десять лет назад я видел только то, что хотел видеть. Твоё счастье, что я считал тебя недалёким мясником. — Нет, это твоё счастье, Даниил. — Он кивает, словно признавая мою правоту. И я повторяю вопрос: — Так ты расскажешь мне про кровь? — Не раньше, чем услышу, что думаешь о ней. — Я никогда не видел ничего подобного. Хотя кровь, наполнявшая когда-то жилы земли под этим городом, была такой же тёплой. Но она остывала и умирала, стоило ей только покинуть тело удурга. Похожая по составу, но гораздо беднее, кровь у авроксов. И у Клары. Правда я подозреваю, что Данковский знает это не хуже меня: когда-то он первый изучил кровь самозванки-чудотворницы под микроскопом. — И всё? Мне кажется, я слышу в его голосе разочарование. — А что ещё? — Рубин тоже такую не встречал? Теперь я понимаю, куда он ведёт. — Если ты о крови Симона, то она была другой. В ней находились те же особенные клетки, но не было нужной силы. Стах может это подтвердить. — Может, существуют упоминания о крови, подобной этой? В местных сказаниях или в записях твоего отца, например? Ведь она остаётся живой, перерождаясь до бесконечности. Бактерии в ней не просто существуют, как в среде, по сути они делают эту кровь бессмертной. Я начинаю тихо звереть. Злоба клокочет в горле, я сжимаю кулаки, чтобы не вцепиться в кадык Бакалавра и не вытрясти из него нужные ответы. Но похоже, он и сам понимает, что моё терпение на исходе. И тихо говорит: — Эту кровь прислал твой отец. Когда узнал о моих исследованиях, связанных с Танатикой, он написал мне письмо. Рассказал о Симоне, о бессмертии… Я тогда чуть с ума не сошёл от радости, сломя голову бросился сюда, даже склянку эту забыл... А когда вернулся — лабораторию мою успели разгромить. Ты… представь себе, меня даже судили. Я восемь лет работал тюремным лекарем, но считай, сидел за решёткой. Меня только на прошлой неделе выпустили. Вернули всё, что уцелело из оборудования. Ни с того ни с сего разрешили продолжить исследования. Кровь эту я чуть не выбросил, думал — испортилась давно. Взял в руку — а она тёплая… — В письме отца было что-то сказано о том, откуда она? — Ни слова. Насколько я помню, там только говорилось о Симоне. Поэтому я и решил, что кровь могла принадлежать именно ему. Ведь… Ведь она действительно бессмертна. Видел, что с ней творится? — Кровь Симона умерла вместе с ним. Она не подошла для панацеи. — Тогда чья это кровь? Данковский с такой надеждой смотрит на меня, ожидая хоть какого-то ответа, что мне даже становится его жаль. Я же думаю о том, с чего это отец вздумал писать столичному ученому о Симоне. Насколько я помню, всё связанное с Хозяйками и их близкими никогда не обсуждалось с чужаками. Отец не мог нарушить это негласное табу без серьёзной на то причины. — Так ты говоришь, что сразу же отправился сюда, когда получил его письмо? — Да. Но твой отец был уже мёртв. — Это значит, что мой отец был уже заражён, когда отправлял тебе письмо и кровь. — Возможно, он не знал… — Нет, Даниил. Невозможно, чтобы он не знал. — Как же так? Он не мог не понимать, насколько это опасно! В письме ни слова не сказано… — В письме написано именно то, что должно было заставить тебя, как ты выразился, сломя голову броситься сюда. С момента заражения могло пройти сколько угодно времени — отец знал рецепт панацеи и мог бы вылечиться. Или продержаться на антибиотиках до твоего приезда. — Но… я думал, он умер именно от песчанки. — Нет. Это было ритуальное убийство. И тут я умолкаю. Ведь отец понёс кару именно за то, что осмелился неправильно использовать кровь. Память услужливо подсказывает голосом Оюна: за то, что хотел наполнить старой кровью новое тело. Но если бы Старшина, один из менху, говорил о крови аврокса, он сказал бы «высшей», а не «старой». Бакалавр, похоже, не на шутку расстроился. Интересно, а чего он собственно ожидал? Неужто надеялся всё-таки найти доказательства бессмертия и с триумфом вернуться в столицу? Что ж, если так, то обратной дороги ему нет. И кажется, именно сейчас Даниил Данковский окончательно это понял. Наверное, в голове его такой же рой сумбурных мыслей, как и у меня. Потому что он не сразу слышит мой следующий вопрос. И мне приходится повторить ещё раз: — А что произойдёт, если эту кровь смешать с кровью живого человека? Данковский моргает. Как-то жалко улыбается. И тут до меня доходит. Идиот ты, ойнон. — Кажется, так и произошло, — шепчет он. — Когда меня порезали. Пробка у склянки неплотно прилегала, я поздно заметил. Достал, чтобы получше закрыть, только обтёр кровь, как на меня напали. Я думал, им саквояж нужен, а кровь вместе с тряпкой к груди прижимал… Хотя, знаешь, я и сам собирался провести эксперимент, просто всё трусил как-то. А тут само собой случилось… От судьбы не уйдёшь. И линии её не изменить. Окольные пути только удлиняют дорогу и добавляют мучений. Что ж, выходит, Бакалавр выжил вовсе не из-за чудотворного прикосновения Клары, что бы она там о себе ни возомнила. С другой стороны, я всегда знал, что она всего лишь самозванка. И живёт не своей судьбой. — Что ты чувствуешь? Я интересуюсь не из праздного любопытства. Если с Бакалавром произошло то же, что и со мной, — значит, и ощущения у нас будут одинаковыми. И можно, наверное, попытаться создать какую-то вакцину, чтобы… Хотя чем тут поможет вакцина? Мы же не больны. — Я будто в полудрёме какой-то, — признаётся наконец Данковский. — И вроде как силы возвращаются. Хотя откуда им взяться… Это хорошо, что силы вернулись. Значит, можно будет забрать горе-экспериментатора с собой. Всё равно пришлось бы тащить его к Марии. — Как очухаешься, Стах возьмет у тебя кровь. Вечером переберёмся отсюда в Омут. Помнишь дом Евы? — Ещё бы… Кажется, воспоминания эти не из приятных. — Кстати, если хочешь услышать её, можешь заглянуть в Собор. Каким-то образом она ухитрилась остаться там. — П… привидением? Ну и дурак же ты, столичный учёный. — Нет. Мария утверждает, что Собор стал для Евы внутренним покоем. Говорит, она заняла место, которое готовила для себя… инквизитор. — С ума сойти. Каины все уши прожужжали мне этим покоем, когда я пытался выяснить, что же произошло с Симоном. — Рубин произошёл с Симоном, — хмуро сообщаю я. — Почтенный правитель собирался устроить вместилище для своего духа из Многогранника. Только Хан проворнее оказался. Начитался ненужных книжек своего деда и решил, что лучше сохранить счастливые детские грёзы, чем угрюмую душу, не желающую смириться с неизбежной смертью тела. Пока Каины соображали, как выжить своего отпрыска из Башни, Симон подхватил-таки заразу и решил обмануть болезнь: притвориться, что его тело мертво. Уж не знаю, каких настоев он наглотался, но Стах клянётся, будто понятия не имел, что старик живой, когда резал его и пускал на вакцину. Данковский удивлённо хлопает глазами. — А я-то думал, с чего это Рубин так переживал из-за тела мёртвого старика. — выдавливает он наконец. — Каялся ходил, прощения у Каиных просил… Но все эти байки про внутренние покои, про Многогранник — ты что, действительно в них веришь? — В дух, ойнон. Я верю в дух. Каины же верят, что дух может существовать не только внутри живого тела. И что он бессмертен, пока заключён во внутреннем покое. Поэтому они и решили поднять Многогранник. Стаматины понятия не имели, что именно строили — все расчёты производил сам Симон. — А что думал о нём твой отец? Насколько я понял, они были друзьями? — Это вряд ли. Симон был инокнижником. Пришлым. Многое из того, чем он занимался, противоречило нашим обычаям. Если отец и сблизился с ним, то только затем, чтобы сдерживать Симона. Так же, как Виктория Ольгимская и Виктор сдерживали когда-то Нину Лилич. Но вслух я об этом не говорю. — Я тоже инокнижник? — неожиданно спрашивает Бакалавр. — Ты? Нет. Твоё знание не подрывает устройство мира. Но я всё равно глаз с тебя не спущу. Данковский кивает. — А у тебя не сохранились дневники отца? — Сохранились. Но там нет ни слова ни о Симоне, ни о крови, ни о… Я умолкаю, потому что в голове внезапно мелькает догадка. В дневнике, оставленном для меня отцом, и правда говорилось только о вещах, так или иначе связанных с эпидемией. И лишь одно упоминание: о том, что Симон что-то слышал. Но отец не мог не вести наблюдений за сверхчеловеком, каким считал Симона. И не мог не оставить никаких записей о том, что и зачем искал в глубинах Суок. Или как пытался спасти удурга. Значит, где-то есть ещё один дневник. *** Перед тем как отпереть дверь дома, я вручаю Спичке керосиновую лампу и револьвер. — Для крыс, — поясняю заметно нервничающему парню. Он кивает и громко сглатывает. Тоже мне, разведчик. Марлевые маски, которые я на всякий случай захватил с собой, оказываются не нужны. В доме сухой пыльный воздух, никакого смрада. В прихожей полумрак. Сквозь щели в заколоченных окнах пробиваются яркие лучики света, но из-за этого разглядеть что-либо и вовсе невозможно. Мы медленно переходим из комнаты в комнату, осторожно ступаем по скрипящим иссохшимся половицам, пока не добираемся до кабинета отца. Именно здесь я когда-то застал до смерти перепуганного Спичку. На этом самом столе он пытался спастись от рыскавших по дому крыс, привлечённых запахом гниющей плоти и смерти. И сбивчиво лепетал, что видел, как шабнак разорвал моего отца, не оставив от его тела даже ошмётков. — Т-ты знаешь, я могу и на улице подождать… — Не дёргайся. Уйдём сразу, как найдём записи. — К-какие? Здесь их уйма была. — Правда? Где? — Д-да везде. На п-полу, на столе. Вырванные листки, тетрадки какие-то старые. Я хотел помочь старику сложить всё, но он накричал на меня. И прогнал прочь. Только я за штору спрятался, потому что услышал цокот костылей шабнака. Эту историю я слышал не раз. И до сих пор сомневаюсь, что в ней правда, а что — бред перепуганного мальчишки. Моего отца убил Оюн. Заколол своим удэем. Старшина не мог врать, рассказывая об этом. Но куда подевалось тело, так и осталось неизвестным. Может, Оюн утащил его с собой и сбросил в зев голодной Суок. А может, и правда разорвал в ярости. Всё, что удалось когда-то давно вытрясти из Спички, не давало никаких ответов. Малец тогда так перепугался, что почти ничего не соображал. Только твердил, что закрыл глаза, лишь бы не видеть шабнака. Так и просидел до рассвета, сжимая в руках случайно оказавшийся в кармане орех и нашёптывая молитвы ореховому богу. Сейчас в кабинете полнейший погром. Мебель перевёрнута, истлевшее тряпьё на полу очертаниями напоминает тела. Похоже, это всё, что осталось от заразившихся слуг, заколоченных когда-то в заражённом доме перепуганными патрульными. — Нам нужно найти дневник отца, — говорю я Спичке. — Не думаю, что он особо прятал его. Просто не держал на виду. Как только найдём — уберёмся отсюда. Спичка кивает. И мы начинаем искать. — З-знаешь, я такой дурак был. — Голос бравого разведчика дрожит. Похоже, сейчас начнётся нервная болтовня: наверняка звук собственного голоса успокаивает перепуганного паренька. — Ведь специально забрался в дом, потому что знал, что сюда придёт Вера. Я замираю с отмычкой в руках, не успев открыть запертый ящик стола. — Кто? — Ну, танцовщица. Дочка Горбуна. Она каждый вечер сюда заходила. Красивая была… Ещё бы. Веру я помню. Каждую линию её прекрасного тела, которое когда-то вскрывал в грязной подворотне. Но неужели она заходила к отцу? — Так ты за ней следил? — Ну да, вроде как. Ноткин хвастался, что видел, как травяные невесты… ну… с мужчинами. Дразнился, что я мал ещё и ничего не понимаю. Вот я и сунулся за ней. Посмотреть хотел. — Насмотрелся? — хмыкаю я. — Да. То есть нет. До этого насмотрелся. А в тот день старик прогнал и её тоже. Она всё говорила ему идти с ней, чтобы изменить изгибы его линий. Но он только ругался на неё. И говорил, что не может никого спасти. То есть что спасения нет. Или как-то так. Пока мы осматриваем стол и шкафы с тумбочками, Спичка продолжает рассказывать: — Она вообще предлагала ему убить кого-то. Чтобы спасти. Так и говорила: ещё, мол, не поздно. Но Исидор всё твердил, что не готов к такой жертве. И что пусть другие… Дверца шкафа, которую он дергаёт, неожиданно падает прямо на него. Спичка взвизгивает, роняет револьвер и отпрыгивает куда-то в сторону. Натыкается на перевёрнутый стул и с тихими ругательствами потирает ушибленное колено. А я смотрю на целую груду свитков, выпавших из шкафа и разлетевшихся по полу. И даже в полумраке узнаю рисунки отца — наподобие тех, которыми он когда-то объяснял мне азбуку устройства нашего мира. Только эти рисунки больше похожи на схемы. Или чертежи. — Ух ты! — восхищённо выдыхает Спичка, подхватывая один из них. — Смотри, это же самая настоящая карта! Только с подземными ходами. А можно… — Нет! — рявкаю я так, что тот вздрагивает. И коротко распоряжаюсь: — Подбери оружие. И осмотри всё остальное. Пока он возится в соседних комнатах, я заглядываю в оставшуюся половину шкафа. Там нет ничего, кроме застираных хирургических фартуков, пары кожаных перчаток и резиновых сапог. Впрочем, не только это: в самом углу валяется несколько разбитых линз. И узелок с ранее незнакомым мне сочетанием трав. На тряпице, привязанной к нему, неровным отцовским почерком выведено: Чёрная, кровавая и белая, соединённые силой. Чтобы удержать дух. Я с недоумением перебираю сухие стебли. Чёрная твирь, кровавая и белая плеть. Их я смешивал не раз, ещё тогда, когда пытался создать панацею и пробовал различные сочетания. Полученный из этих трав настой оказался совершенно бесполезен: иммунитет он не повышал вообще, да и здоровья не прибавлял. Может, дело как раз в том, что соединить их нужно какой-то непонятной силой? Вся сила земли в савьюре, так учил меня отец. Но и с савьюром эти травы не дали чудодейственного снадобья. Хотя… Я ведь искал средство для исцеления от песчанки. А не для того, чтобы удержать дух в теле. Или не в теле… Зелье, которым опоил меня когда-то Оюн, освободило мой дух от тела и позволило общаться с духами степи. Выходит, есть зелье, способное дух удержать? Но это значит, что… — Бурах… — тихо зовёт меня Спичка. — Нашёл что-нибудь? — Нет… Пойдём вместе искать, а? Там… там так тихо, словно в могиле. — Хорошо. Помоги только бумаги собрать. *** Никаких записей мы так и не находим, хотя до вечера осматриваем комнату за комнатой. Поэтому, когда покидаем дом отца, настроение у меня не самое радужное. Спичка чувствует это и благоразумно молчит. Я отправляю его в Лекарню, за Бакалавром и Ноткиным, а сам иду в Омут. Айян ждёт меня на пороге. Сходу начинает рассказывать, что видела сон о том, как к ней приходят особенные гости, и как дом оживает, а стены начинают петь. — Будут тебе и гости, — говорю я, отводя её нежные руки. — Приготовь ещё одну комнату, для ойнона столичного. Вернулся он, жить будет у тебя. — Чёрный человек в змеиной коже? — уточняет Айян с любопытством. — Он самый. — Я не буду ему танцевать. — А я и не прошу. — Но для тебя станцую, если хочешь. — Не сейчас. Я тоже жду гостя. Виктор появляется глубокой ночью, когда Бакалавр давно уже спит, а Ноткин с дружками уходит на заводы. — Не могу сказать, что рад нашему соседству, — заявляет он вместо приветствия. — Мария сказала, что ты решил перебраться в Каменный двор. Я думал, это глупая шутка. Ты не из тех, кто дразнит голодного пса костью. — Главного пса я приручил. А остальные шавки мне не страшны. Во взгляде Каина мелькает удивление. — На твоём месте я бы особо не обольщался. Мой сын своеволен и злопамятен. — Как и твоя дочь. — Да, — медленно кивает Виктор. — Но не забывай: Каспар, в отличие от Марии, не связан никакими обязательствами. Разрушение Многогранника он не простит никогда. Не подставляй ему своё горло. — Ты заботишься о моём здравии? Как трогательно. — Я забочусь о городе и его будущем. Очередная резня сейчас ни к чему. — Тогда утихомирь своих отпрысков. Урожай и так не ахти какой. Если устроите саботаж во время уборки — Каменный двор не получит ни горсти муки. А склады теперь будут охранять черви. Сам знаешь, мимо них муха не пролетит. Им только дай повод полакомиться кровью. Каин сердито сверкает глазами, но не спорит. Отрицать причастность собственной челяди к набегам на склады он не может. Знает, что я лично допрашивал тех, кого удалось повязать. И о том, что на подвиг ради Алой Хозяйки их убедил пойти Хан, тоже знает. — Ты пригласил меня, чтобы припугнуть? — устало спрашивает он. — Нет. Я пригласил тебя потому, что получил письмо от властей. Виктор бледнеет так, что становится похож на мертвеца. Проводит рукой по волосам, оправляет манжеты, и только потом отваживается спросить: — И чего всемогущие хотят… на этот раз? — Для начала расскажи мне, чего они хотели от вас до этого. Я блефую скорее по привычке. Тыкаю пальцем в небо. И неожиданно попадаю. — А чего могут хотеть власти? — горько усмехается он. — Ещё большей власти. Повиновения. Или смерти строптивых. В этом они ничем не отличаются от местных правящих. Сомневаюсь, что Каины готовы были покориться кому бы то ни было. Значит, Аглая действительно привезла им приговор. Как и Блок. Или Бакалавр. Что ж, вполне ожидаемо. Все эти игры с бессмертием и переселением душ наверняка не остались без внимания властей. Как и город, живущий своей жизнью по законам, понятным только его жителям. — Данковский снова здесь, — сообщаю я Виктору. — Уверяет, что решил приехать сам. Мария очень хочет его видеть. — А письмо? — напоминает Каин. Я молча протягиваю ему потемневший лист. Каин читает, хмурится, затем снова перечитывает письмо. — Что ты собираешься делать? — Пока не знаю. — Я действительно не знаю, как быть дальше. И цепляюсь за то немногое, что мне известно о начале событий, собравших десять лет назад в этом городе трёх людей, объединённых общей целью. Или общим проклятием. — Расскажи, зачем Симон обращался к моему отцу? — Ты задаёшь правильный вопрос. Но дело касается моей семьи. Я должен быть уверен, что ответы, какими бы они ни были, не навредят Каиным ещё больше. Посмотри, что стало с нашим великим родом. Моя дочь с трудом сохраняет крохи былого величия Алой Хозяйки. Мой сын живёт в степи, как олгой. Сам я — не более чем управляющий на службе Уклада. Похоже, Виктор решил со мной торговаться. Что ж… Мне есть что предложить и ему тоже. — Твой сын станет мужем Великой Хозяйки. Ему понадобится мудрый советчик, и у тебя будет возможность поддерживать его. А что касается твоей дочери… Она сама приняла такую судьбу. Может быть, Харон и сможет помочь ей. Во всяком случае, ради неё он готов жизнь положить. Если так, я не стану мешать их союзу. — Ты отходишь в сторону? — Не обольщайся. Я всего лишь предлагаю тебе выбор. — Влад не способен править мудро. Наши люди за ним не пойдут. Возглавить Проект Быков ему также не удастся — Уклад до сих пор не простил его. У моей дочери нет с ним будущего. И это не тот человек, который сможет сдерживать… Виктор умолкает, но я и так знаю, кого он имеет в виду. Кому как не ему знать, насколько сложно обуздать Кровавую Хозяйку. Но раз Влад Каиных не интересует, тогда кто им нужен? — Выходит, это не для твоей дочери Харон затеял очередное грандиозное строительство? По лицу Виктора пробегает тень. Значит, я попал в цель. Похоже, Мария начала за спиной отца свою игру. Что ж, посмотрим, к чему это приведёт. — Может, и для неё. Я это обязательно выясню. Но как бы то ни было, Мария не свяжет свою судьбу с тем, кто не достоин её. Я начинаю понимать, куда клонит Виктор. И не могу сдержать ухмылку. — Неужели она выберет олгоя только потому, что у него больше линий власти в руках? — Ты равный ей по духу. У тебя достаточно силы, чтобы покорить и сдерживать Марию. Именно избранник Хозяйки привязывает её к этому миру. Связывать свою судьбу с кем-то из Каиных я не хочу. Но отказать Виктору сейчас — значит не только обрести врага, но и потерять единственную линию, раскрывающую тайны гибели моего отца и линию моей жизни. Поэтому я киваю. — Пожалуй, это и правда мудрый выбор. Я подумаю над твоим предложением. Но для начала ты ответишь на мой вопрос о Симоне. Теперь Виктору придётся доказать и свою преданность, и своё доверие. Врать он точно не станет. Возможно, о чём-то умолчит, но не более. Слишком многое поставлено на карту, и глава семейства бывших великих правителей прекрасно знает об этом. — Ты должен понимать, что все тайны нашего рода я раскрыть пока не могу. Скажу только, что Симон обратился к твоему отцу, когда в своих изысканиях приблизился к… возможности бессмертия. Каины умеют сохранять дух, но нам по-прежнему неподвластно тело. Твой отец в совершенстве владел теми знаниями, которых Симону не хватало для обретения полного бессмертия. Если бы не эта ваша вера, не странные понятия о том, что любые игры с телом — это кощунство… — Но отец всё-таки согласился ему помочь, не так ли? Иначе Уклад не стал бы участвовать в постройке Многогранника. — Исидор помогал мне, а не Симону. Это был мой проект внутреннего покоя. Многогранник должен был стать хранилищем. Но не детских грёз, нет. А духа и Симона, и Нины. Если бы башня исполнила своё предназначение — моей дочери не пришлось бы становиться сосудом для полубезумного духа матери. А мой сын не сбежал бы, страшась такой же участи — ведь именно его Симон готовил как своего преемника. К счастью, Каспар оказался достаточно смышлёным, чтобы и без помощи дяди разобраться в тайнописи его книг. Так что можешь считать, что Каспар сам изменил своё предназначение. Марии же этого не удалось. — Где сейчас дух Симона? Когда умер Георгий, говорили, что именно ты… — Нельзя заставить кого-то принять чужой дух. Это добровольное дело. А становиться рабом своего брата я не хотел. Но я чту память Симона. И так как Многогранник ты разрушил, пристанищем для его духа стал более скромный внутренний покой. Особняк Георгия не зря заколочен. Живым туда лучше не заходить. С того самого мгновения, как Виктор произнёс слово «бессмертие», я чувствую смутное беспокойство. Будто крадусь в темноте, наугад, и теперь понимаю, что верный путь найден. Но тут же осознаю: в конце этого пути ждёт нечто жуткое в своей безысходности. Увы, остановиться я уже не могу. Страшная догадка бьётся в горле колотящимся от страха сердцем. — Взять новое тело и наполнить старой кровью? — тихо спрашиваю я. — Именно это пообещал Симону мой отец? Виктор медленно кивает. — Твой отец был не просто знахарем. Он стремился познать природу этого мира. И сделав удивительную находку, естественно, захотел её испытать. Симону это было только на руку, так как в случае успеха он победил бы смерть. Но тело моего брата уже было слишком слабо. И неспособно обновляться до бесконечности, как он мечтал. Когда твой отец понял, чем грозит вся эта затея на самом деле, то согласился помочь мне обмануть Симона. Только для того, чтобы сдержать его. И подсунул ему совсем другую кровь. *** Виктор давно уже ушёл, пообещав напоследок, что завтра организует встречу Марии и Бакалавра. А я всё сидел перед камином и вспоминал свой давний сон. Тогда мне привиделся Бос Турох. Он мычал и мычал, рёв его отдавался гулким эхом в голове, а я беспомощно цеплялся за какую-то ускользающую мысль и проваливался всё глубже и глубже в чёрную бездну. Откуда навстречу мне поднималась жаркая густая тьма. Голодная и ненасытная. — Артемий... Голос зовёт меня, вытягивает наверх, туда, где я жадно глотаю свежий прохладный воздух, наполненный запахом... нет, не твири. Совсем другой травы. Савьюра. Похоже, я в саду, за особняком. Стою на коленях у засохшего пруда. Передо мной сидит Айян. Держит меня за плечи и что-то тихо напевает. — Что?.. — хриплю я, удивляясь, когда это успел сорвать голос. — Ш-ш-ш, — успокаивает меня Айян. — Ты сильный, Артемий. Ты не испугался Суок. Даже нас пугают её холодные прикосновения. А ты борешься с ней. — Борюсь? — Да. Мне жаль, что я не могу изменить твоих линий. Они настолько сложные и переплетённые, что их не распутать. Вот если бы я видела твоё тавро — тогда, может, и поняла бы твою судьбу. Пойдём, тебе надо отдохнуть. Мысль о том, чтобы вернуться в дом, почему-то кажется мне невыносимой. — Айян, мне нужно, чтобы ты отнесла послание Спичке, разведчику. Найдёшь его для меня? — Найду. Сейчас ночь, в тишине лучше слышно его дыхание. — Хорошо. А на обратном пути зайди к Андрею, скажи, что мне нужна помощь. — Ты не хочешь, чтобы сначала я утолила зверя, сжирающего тебя? Я не сразу понимаю, о чём она. А потом медленно качаю головой. Нет. Нельзя. Моё семя, как и мою кровь, я делил только с Капеллой. И только потому, что знал: она сможет их принять. — Иди, — говорю я. — Здесь прохладно, я немного посижу и вернусь в дом. Не бойся. Она уходит, а я снова закрываю глаза. Запах степи никуда не делся, но сейчас в нём столько свежести, что хочется дышать полной грудью. Может, нам повезёт, и вместе с северным ветром придут дожди. А если нет... остаётся надеяться, что голода удастся всё-таки избежать. Не зря же власти снова заинтересовались судьбой города. — Какая трогательная сцена, — слышу я голос с лёгкой хрипотцой. — Бешеный Потрошитель на коленях. Каешься, Бурах? — Нарываешься, Хан? — в тон ему отвечаю я, не открывая глаз. — Ну что ты! Дразнить степного волка, когда у него и так отобрали любимую кость? — Любимую? Не смеши. Хан шумно втягивает воздух сквозь стиснутые зубы, но не отвечает. А я продолжаю, тяну время, чтобы собраться и понять, насколько он опасен. Хан стоит за моей спиной, сам я на коленях. Даже если резко развернуться, чтобы сбить его с ног, шансы мои невелики. — Забавно. Твой отец считает, что это я дразню голодного пса костью. Хан хмыкает. И неожиданно опускается на корточки рядом со мной. — Отец всегда был дипломатом. К сожалению, это мало чем ему помогло. Я усаживаюсь поудобнее, вытягиваю ноги и поднимаю лицо к ночному небу. Появление Хана меня не удивляет. Меня тревожит его спокойствие. Зная бешеный нрав юного Каина, я ожидал, что он в лучшем случае бросится на меня с ножом. Но вместо этого он спокойно сообщает: — Я забрал Капеллу к себе. — Знаю. — И она мне всё рассказала. — Всё ли? — Всё. Голос Хана становится жёстким. И тихим. — Тогда тем более не понимаю, что ты здесь делаешь. — Пришёл узнать, так уж ли ты необходим Капелле, чтобы стоило сохранить тебе жизнь. Теперь я улыбаюсь. Нет уж, детки. Дальше без меня. — Если ты разбудишь то, что дремлет в ней сейчас, тебя ничего не спасёт. Как и её. Но если ты убедишь её принять ту силу, от которой она отказалась... — Знаю. Я говорил с Кларой. Если Капелла исполнит своё предначертание и вступит в силу Хозяйки, тело её переродится, и она будет спасена. Вот, значит, как. Что ж, теперь ясно, почему я, в отличие от Капеллы, обречён. Менху умеют забирать жизни, но не возрождать тела. Увы. — Думаю, тебе стоит перебраться в Сгусток, — говорю я. — Харон туда не вернётся, особняк по праву принадлежит вам с Капеллой. — Влад хочет построить для Марии новую Башню. Моя сестра боится, что теряет силу. У неё почти не осталось приближенных. — Это так. — Она отдала ему все записи Симона. И теперь Влад собирается воплотить в жизнь то, что не удалось моему свихнувшемуся дяде. Он ищет первородную кровь, Бурах. Вряд ли ты слышал о такой, но Каины веками охотились за ней. Она скрыта в самых чёрных глубинах земли, где нет ничего, кроме голодного жара, — так написано в наших книгах. Но есть места, где жилы выходят на поверхность. Твои сородичи не зря наполняли жилы земли кровью быков — только так можно было... ...напоить землю и удержать голодную Суок в мрачной бездне, где ей самое место. Но если чёрная кровь вырвется на свободу, она пожрёт этот мир, не оставив в нём ни крупицы жизни, и только тогда, насытившись, уйдёт, чтобы снова затаиться в чёрных глубинах. Поэтому мы питаем авроксов савьюром, чтобы поддерживать живой их кровь даже после заклания и питать, питать землю этой кровью. Тогда Суок не почувствует голода и не проснётся снова. Я помню эти слова — каждый раз, когда отец брал меня в степь, одонги рассказывали мне, несмышлёному малышу, сказки о матери Суок. Хан сейчас говорит то же самое, только более цивилизованным языком. Языком инокнижника. Что ж, теперь я понимаю, зачем Харон искал савьюр. Траву, растущую там, где линии удурга выходят к поверхности. — Башня не зря стояла именно на этом месте, да? Хан кивает. — И я не зря до последнего собирался защищать её. Ты сам вскрыл главную жилу земли. Неудивительно, что в ней не осталось ни капли живительной влаги. — Зачем ты говоришь мне всё это? — Считай меня недобрым вестником. — Хан поднимается, медлит какое-то мгновение и напоследок говорит: — Клара просила передать, что ждёт тебя на рассвете. И знай: я не убил тебя за всё, что ты сделал с Капеллой, только потому, что ты и так смертник. Особенно если согласишься на предложение моей сестрицы. *** В дом я так и не вернулся — заснул прямо у пруда. На рассвете меня растолкал похмельный и ещё более обычного мрачный Андрей. — Тоже мне, нашёл себе спаленку, — ворчал он, помогая мне подняться. — Жить надоело? Или специально дразнишь бритвенников Харона? — Не бурчи, архитектор, — ухмыляюсь я. — У меня для тебя сюрприз. Отсыпается на втором этаже. Ждёт, чтобы ты утром свёл его к Марии. — Какой ещё сюрприз? — сразу настораживается Андрей. — Столичный, — буркаю я. Стаматин соображает не сразу. А когда понимает, о ком я, бросается к дому. Мне не интересно, собирается он бить морду Данковскому или задушить его в объятиях. Главное — Бакалавр теперь будет под присмотром. И я могу заняться более важными делами. Когда прибегает запыхавшийся Спичка, мы раскладываем на полу гостиной рисунки, найденные в доме отца. Некоторые из них узнаваемы: ворота Скорби и курган Раги, валуны на севере города, Башня на берегу... Спичка, оказывается, неплохо знает степь. И помогает разобраться с остальными рисунками. Вскоре до меня доходит, что тёмные линии на них — не что иное, как жилы, пронизывающие землю. — Нам нужно найти места, где жилы были вскрыты, — говорю я Спичке. — Одно из таких мест — фундамент Многогранника. Но должны быть ещё. — Посмотри, вот здесь, в Бойнях, тоже линия выходит к поверхности. — Эту жилу я закрыл, как только стал Старшиной. Нурх её не открывал. — Похоже, остаётся только вот это место. Спичка тыкает пальцем с обгрызенным ногтем в рисунок, где старательно выведено неизвестное мне тавро посреди незнакомого участка степи. — Где это? Ты там был? — Твой отец рассказывал нам, что однажды выпустил фонтаны крови из-под земли. Я думал, это байки, но если ты говоришь, что здесь показаны жилы... — Сможешь найти это место? — Да легко. Это то место, где савьюр. Я же говорил тебе, что когда мы отводили быка... — Да-да, я помню. Оставив Спичку собирать рисунки, я валюсь на кровать и засыпаю мертвецким сном. Мне снится отец. Он шагает по степи, ласково ведёт рукой по высоким стеблям травы, и она ласково льнёт к его ладоням. А я бегу следом — босоногий мальчишка — и радостно кричу отцу, что слышу, как со мной разговаривают предки. — Хорошо, что слышишь. Земля разговаривает только с теми, кто знает её линии. — А у меня тоже есть линии? — Есть. — Значит, ты меня вскроешь? — Нет, — отец улыбается и ерошит мне волосы ладонью. — Пока ты следуешь своим линиям, с тобой не случится ничего плохого. — А если я запутаюсь? А если я запутался? Утром я снова наведываюсь к Кларе. Надеюсь, что она... Впрочем, я сам не знаю, на что надеюсь и зачем иду в Сырые застройки. Но захожу в её дом, бреду по пустым комнатам и замираю у двери детской. Я впервые вижу её подкидыша. На вид ему лет девять. Маленький, кривоногий, с большой лысоватой головой и тёмными глазищами-пуговками. — Давай поиграем? — говорит он мне вместо приветствия. — Давай, — медленно отвечаю я. — А во что будем играть? — Ну, не знаю. А во что ты играешь с Кларой? — Я с ней не играю. Это она играет со мной. — Как так? — Как обычно играют Хозяйки, когда берут куклу в руки и она оживает. Однажды, в горячечном бреду после приёма панацеи, я уже слышал эти разговоры про кукол. И всё равно чувствую, как по спине пробегает холодок. — А где Клара? — Не знаю. К ней приходил злой человек и грозился выпустить ей всю кровь. — Ты запомнил его имя? — Нет. Но от него пахло степью. — Он не ранил Клару? — Нет. Она ему всё объяснила, и он успокоился. — Что объяснила? — Что тебя не обязательно убивать. Что ты и так мёртв. А ты правда запутал свои линии? Я думал, гаруспики никогда не путаются. — Я тоже так думал, — бормочу под нос, направляясь к выходу. — Знаешь, что происходит с теми, кто путает свой путь? — неожиданно спрашивает подкидыш. Я замираю и медленно поворачиваюсь. — Нет. — Их закапывают в ямы. В тёмную плоть земли. — Как тебя зовут? Подкидыш хмыкает. А взгляд у него злой. И совсем не детский. — Разве ты не помнишь? — А должен? — Я Саба. Но ты когда-то называл меня Эспэ-инун. — Зачем ты вернулась? — А я и не уходила. Пока обо мне помнят, я здесь. А вот ты, Бурах, сейчас только зря тратишь время. И мечешься. — Куда мне идти? — Иди в степь. Делай то, что должен. Ты пролил кровавые реки, потопил город в крови. Осталось досыта напитать эту землю — и твоё предназначение будет исполнено.