Климов 1.1

Накрыв рукой кнопку в будильнике, не дав ему зазвонить, Грачев поднялся с постели, стрелки часов клонились к семи. Тяжело поднявшись с постели, заботливо укрыв обнаженные плечи Киры одеялом, он подошел к шкафу, достав оттуда костюм. Выйдя вместе с ним в кабинет, чтобы одеться, не разбудив при этом Киру и Петрова, Грачев, сев в кресло, с трудом вдел ноги в штанины. Наклонившись вперед, он почувствовал как боль вступила в спину, на лице выступила испарина. Стиснув зубы, он поднялся, застегивая ремень избитыми пальцами. Закончив, он подцепил рукой со спинки кресла рубашку и надел её с какой-то охватившей его невыносимой тоской и злостью. В порыве он подошел к высокому книжному стеллажу, вырвав из него несколько крупных альбомов. Они хранили в себе множество фотографий разного времени: тридцатилетней давности – черно-белые, посвежее – красно-желтые и новые – собранные за десятилетие – яркие, цветные. На всех их был Миша… Грачев вытаскивал фотографии и бросал их грудой на стол, в злости, раздраженный, стараясь не смотреть на лицо сына. А когда альбомы опустели и на столе собралась приличная кипа фотографий, он сминая их сгреб в большой пакет. Приказав водителю ехать в Пятницкий, Грачев сел на заднее сидение, положив пакет рядом. Ни одной мысли не возникло в его голове, пока он ехал, все напрочь исчезло, заполняя внимание и разум только гулом машины и посторонними звуками врывающимся сквозь стекло в салон с улиц. Он смотрел в окно, сосредотачиваясь на каких-то отдельных деталях, меняющихся картинках улиц… Грачев замечал, как опадают листья на деревьях – желтые, порябевшие, они плавно слетали под легким ветерком на грязные тротуары, которые лениво подметали дворники. Даже метлы не ушли от его внимания, только сейчас он замети, что они все были выкрашены в триколор, вероятно так власти хотели подчеркнуть патриотизм, но вышло совсем мерзко. - Я так устал, - вслух произнес он, но как-то тихо. - Вы что-то сказали, Евгений Петрович? – спросил обернувшись к нему водитель, не расслышав. - Нет, ничего… - отрицательно мотнув головой, проговорил Грачев. Он не хотел говорить, не хотел думать, знал, что как только это с ним произойдет, то захочется к Кире, поездка сорвется и все придется повторять заново. Когда водитель въехал во двор Пятницкого отдела, Грачев увидел у дверей припаркованную машину сына. Измайлова стояла возле лесенке, что-то уминая из пластикового контейнера, посматривая на прибывшего губернатора. - Здравствуйте, Евгений Петрович… - пробормотала как-то неестественно она, заметив на его лице ссадины. Он не поздоровался, просто прошел в здание. У кабинета начальника отдела он замер на пару секунд и, положив руку на дверную ручку, опустил её вниз. - Чего там? – не отрываясь от каких-то бумаг, спросил Зотов. - Встань! - поставив пакет у стены, грубым злым тоном выпалил Грачев, приближаясь к его столу. Подняв голову, Миша, побелев, поднялся с кресла. - Ты… - пробормотал парень первое, что пришло ему в голову. Трезвый он теперь видел, что сделал с отцом и это наводило на него какой-то затаенный глубинный ужас. Сжав руку в кулак, Грачев с размаху ударил сына в лицо, сбив его на пол. Удар потребовал слишком много сил, боль снова вступила в поясницу, заставив его остановиться, не добивать Зотова. Обернувшись, внутренне испытав какую-то тяжелую тревогу, опасаясь, что сын сейчас поднимется и ударит его в спину, как тогда, Грачев все же взял с пола пакет. Миша лежал на полу, глядя на отца. Вывернув пакет на голову сыну, высыпав все фотографии, Грачев зло посмотрел на сына. - Не приближайся к моей семье, подонок, - в том же тоне, что и начал, проговорил Грачев. Злобно отшвыривая от себя фотографии, не глядя в их содержание, Миша попытался подняться. Уперевшись ладонью в пол, он поскользнулся на глянцевых картонках, ударившись локтем, только тогда его взгляд уткнулся в одно из фото. Черно-белая картинка запечатлела его вместе с отцом у городского фонтана, Грачев держал пятилетнего сына на руках, а мальчик крепко обхватывал небольшими ручками его шею, прижавшись щекой к отцовской щеке. Подняв фотографию, Миша почувствовал, как его бьет озноб. - Прости меня… - прошептал он в закрывающуюся дверь. Кира ходила по залу, ломая руки, растерянно озираясь по сторонам, не зная, куда мог поехать Грачев и почему он её не предупредил… Ей было страшно, она боялась, как бы таком состоянии ему бы ни стало хуже… Петров сидел на диване, пробивая местонахождение друга по биллингу, дозвониться он не мог, Грачев поставил телефон на беззвучный режим ещё несколько дней назад и забыл включить даже вибрацию. Оба они молчали, иногда испуганно переглядываясь, пока во двор не въехала машина Грачева. Кира в халате, забыв надеть туфли, босиком, как была, бросилась на улицу. Сбежав вниз по ступенькам, Кира, перецепившись через длинную полу халата, упала на колени, не удержав равновесие, на что Грачев, увидев её такую испуганную, до боли трогательную в своем падении, выбежал из машины. - Детка, милая…- подбежав к ней, забыв о собственной боли, он опустился на одно колено, схватив её за плечи. - Куда ты уехал? Ничего мне не сказал… ничего… Женя… Куда ты поехал? – стыдясь своего падения, которое казалось таким нелепым и некрасивым, заплакав, проговорила она, накрыв его руки своими руками, но не в силах поднять глаза. – Я проснулась, тебя не было… Так нельзя, Женя… Я же живая! - Господи… Прости, Кира, прости меня… - сорванным голосом заговорил он, представляя, как она испугалась, и как жутко после всего для него звучал её упрек: «Я же живая». – Прости, родная… Я больше не буду так делать, Кирочка, прости… - он совсем сел на землю, прижав возлюбленную к себе. - Тебе нельзя на холодном, Женя, вставай… - сглотнув свои слезы, спохватилась она. - Неважно, это неважно, прости меня, детка… Я не хотел тебя пугать… Кирочка, я… - он сам уткнулся в её плечо, вздрогнув, пугая Киру своей разбитостью, она поняла, что он плачет. - Женечка, я… я не злюсь, не злюсь, прости… - взволнованно сквозь слезы прошептала она. – Вставай, пошли… Женя, прости… - Прости меня, - судорожно произнес он, крепче прижимая Киру к себе, но сообразив, что и она сидит на земле, все же отстранился, находя в себе силы успокоиться. – Ты простудишься, пойдем… - Любовь моя… - растроганно проговорила она, с такой нежностью на него глядя, помогая ему встать, ощущая, как он вопреки ей же, поддерживать её, Они словно и не слышали друг друга, произнесенных слов, но говорили одно и тоже… по своему, но точь-в-точь… беспокоясь, волнуясь, признаваясь в любви…