Зеркало

Холодный Холл они делали под абсентом. Фархад привозил зеленую фею из Франции, от друзей с загульного Монмартра, и бутылки вечно пахли несвежим бельем и пудрой. Андрей разливал изумруд по рюмкам и поджигал, и ему это очень шло: старший был похож на демона, окруженного послушными язычками пламени, и его белые пальцы без опаски порхали над стеклом и огнем. Холодный Холл появился из пустых стаканов, сваленных в хрупкую кучу, — через них многократно преломлялся холодный свет утреннего неба Столицы, и налет инея на оконном стекле, и полынная горечь, и холод, и голод выросли на бумаге в дворец мертвой ведьмы Севера, ледяной королевы. Пётр видел ее прекрасное лицо в каждом зеркале, оно было где-то на самом краю поля зрения, — и младший готов был положить мир к ее ногам за то, что она подарила ему видение чистого искусства. Андрей помог воплотить чудо в прямых чистых линиях, и наконец душа его музы обрела покой в белых стенах. Часть души Петра осталась с ней — и это подорвало его здоровье. Несколько недель после открытия Пётр лежал в бреду и пил восторг зрителей вперемешку с молитвами брата всем существующим богам и горькой микстурой. Он поднялся на ноги благодаря другой богине. Нина знала, что Дом Дом получился после безумной ночи в Праге, прокуренной дымом опия, а Лестница Наоборот — от какого-то неизвестного порошка, который тоже привез Фархад, и ее это вполне устраивало. Нина исцеляла прикосновением и вводила в транс взглядом. Нина была демонической царицей, и ей тоже нужен был дворец. И всё стало таким незначительным. Глупая холодная кукла и ее стеклянный домик, вывернутый наизнанку кошмар, — какие глупости, какие мелочи. Пётр почти стыдился их, стыдился того, как он жалок перед гением Нины и ее семьи. Он принес свою душу на алтарь, и Каины бережно вскрыли ее, с любовью распотрошили и на излете подарили искру своего гения. Эта искра проросла хрустальной розой. Многогранник — это сама суть человеческого гения в стекле и стали. Многогранник — это плод любви тех, кого назовут Утопистами, застывший полет души. Души Петра. Никто не знает, как живется тому, чья душа отделилась от тела, а Стаматины знают. Многогранник впился хищной иглой в плоть города, а выпил — своего создателя. И теперь младший балансирует на краю, заливает пустоту твирином, — в нем же есть капля волшебства, с ним они создали Многогранник, почему же волшебство больше не переполняет его? Почему он больше не открытое пламя, а едва тлеющий уголь?