Ты — чужая

      Париж...       Я никогда не любил Париж. Может потому, что здесь, среди гуляющих влюблённых парочек, в парижском воздухе, пропитанном романтикой, я чувствовал себя особенно одиноким, никому не нужным, ни для кого не важным. Может потому, что моё сердце никогда не понимало этих восторженных поэтов, восхваляющих великую любовь на каждом углу, этих музыкантов, любящих развлекать публику в уличных кафе и заставляющих людей прислушиваться к тоскливым нотам скрипки или саксофона.       Потому что я никогда не любил, Кэролайн.       Не любил так сильно, что мог без страха признаться в своей слабости.       Но только не сейчас.       Ведь ты заставила меня полюбить всем своим воскресшим из тьмы сердцем.       Ты подарила мне сказку, милая.       Мы сидим на самом краю крыши высокого небоскрёба и молча смотрим на море огней под нашими ногами. Здесь сильный ветер, и иногда твои волосы, выбиваясь из причёски, касаются моего лица, заставляя меня делать глубокий вдох.       Господи, Кэролайн, знала бы ты, как за этот месяц я привык к твоему запаху, к твоим прикосновениям, к твоим игривым интонациям и капризам, когда ты с лёгкостью добивалась своего лишь одним своим взглядом и недовольно поджатыми губами. И именно один из твоих капризов затащил меня сюда — на край света, где мы могли увидеть Париж. Как на ладони. Конечно, не сравнимо с высотой Эйфелевой башни. Но всё же. Здесь гораздо тише и меньше людей. Вернее, нет никого кроме нас.       Но мне больше никто и не нужен.       — Ты доверяешь мне, Кэролайн? — ухмыляюсь и изгибаю брови, бросая тебе вызов и с удовольствием замечая интерес в твоих глазах. Ты смотришь на меня с улыбкой, крепко сжимая наши переплетённые пальцы, и несмело киваешь головой. Что ж, дорогая, ты сама согласилась. Секунда и я с лёгкостью подхватываю тебя, усаживая на свои колени в позу наездницы.       Вскрикиваешь и судорожно цепляешься за мои плечи.       Когда-то я говорил тебе, любимая, что не дам тебе упасть.       Мои слова до сих пор в силе.       — Клаус, какого чёрта? — только ты произносишь моё имя так строго, с ноткой недовольства и обожания. Только из твоих уст оно звучит так эротично и так невинно одновременно. Только ты заставляешь меня наслаждаться произношением собственного имени, Кэролайн.       Только ты. Только ты есть у меня.       — Ты ведь сама меня сюда притащила... — коварно улыбаюсь и скольжу ладонями по твоим бёдрам, задирая и без того короткое платье. Да, милая, я знаю, что от страха ты не ослабишь хватку, поэтому и действую ещё наглее, попросту разрывая этот ненужный клочок ткани.       — Эй, это Пьер Карден. — Не злись, девочка, я куплю тебе всё, что ты захочешь. Я подарю тебе мир. Но твоя наигранная злость мне нравится. А сейчас... Что ты скажешь сейчас, Кэролайн?       Освобождаю тебя от бюстгальтера и с нескрываемым желанием смотрю на идеальное тело в моих руках.       — Тебе не кажется, что ты слишком стар, чтобы заниматься этим на крыше небо... — не даю тебе договорить и обхватываю сосок губами, скользя ладонями по выгнувшейся спине. Стонешь. Довольно громко. Рождая во мне зверя.       Чёрт, Кэролайн.       А ведь я действительно не подросток, чтобы у меня сносило крышу от одного лишь твоего стона.       Но как видишь — сносит.       — Клауус... — Ты шепчешь, запрокидывая голову назад и вонзая свои ноготки в мои плечи. Да, милая, пусть я никогда не признавался тебе любви вслух, но, надеюсь, ты понимаешь это, хотя по тому, как я нежен с тобой. Как осторожен. Как прислушиваюсь именно к твоим желаниям, ставя их превыше своих собственных.       Разве это не есть настоящая любовь?       Думать о тебе... Дышать тобой... Жить ради тебя...       — Боишься? — мой голос хриплый и напоминающий скорее приглушённое рычание, чем человеческую речь, но возбуждённый до предела твоей близостью я просто не могу прочистить пересохшее вдруг горло.       Мотаешь головой и приподнимаешься, давая мне возможность расстегнуть ширинку и отодвинуть полоску влажных уже трусиков, чтобы в следующую минуту войти в тебя. Завладеть тобой. Подчинить тебя и доставить удовольствие.       Я слишком привык к твоему телу, милая, чтобы смотреть на других женщин, поэтому меня и смешит твоя порой необоснованная ревность. Кто бы мог подумать, что ты окажешься такой собственницей?       Хотя о чём это я? Ведь твоя ревность вызвана навязанной тебе любовью.       При воспоминании об этом настроение падает, но я продолжаю механически двигаться в тебе, грубым поцелуем пытаясь избавиться от неприятных мыслей.       Всё резче и резче, будто бы это поможет мне отмахнуться от проснувшейся вдруг совести, так некстати испортившей столь интимный момент. И я уже не замечаю, как мои пальцы впиваются в нежную плоть твоих ягодиц, как толчки становятся неконтролируемо глубокими, будто наказывающими тебя за то, что ты и есть вечное напоминание о моей подлости.       — Мне больно... — ты прерываешь поцелуй и пытаешься привстать, но я, осознавая наконец свою ошибку, замираю.       — Прости, Кэролайн. Прости... — я прижимаюсь губами к высоко вздымающейся груди и проклинаю себя за эту несдержанность и грубость. Ведь ты ни в чём не виновата. Не виновата в своих невинных вопросах о том, почему у нас нет ни одной общей фотографии. Не виновата в том, что не помнишь ни одного события из нашей прошлой "совместной" жизни. Не виновата в том, что твоя мать так косо смотрела на меня, когда ты уезжала со мной, впрочем, как и все твои друзья, так и не решившие перейти мне дорогу. Не виновата в том, что твоя любовь возникла на пустом месте и твоё истинное сердце никогда бы не выбрало меня.       Ты не виновата, Кэролайн...       — Что с тобой, Ник? — приподнимаешься, выпуская меня из жаркого плена, и обхватываешь моё лицо прохладными ладонями. Ты дрожишь, милая. Обнимаю тебя. Крепко. Так крепко, что ты протестующе упираешься, напрочь забывая о высоте. — Я же вижу, тебя что-то беспокоит.       — Всё хорошо, милая. Нам пора идти. Ты замёрзла, — убираю нежные руки от моего лица и ловко ставлю тебя на ноги. — Завтра у нас много дел. Помнишь? Мы хотели съездить в Прованс. — Накидываю на тебя свою куртку и молча иду к выходу.       Лишь бы не видеть этого укора в твоих глазах. Лишь бы не чувствовать твою боль от непонимания, от обиды, от того, что ты никак не можешь уследить за моим настроением, попросту не зная причин моей проблемы.       Не помня их.       — Ты не любишь меня... — ты шепчешь, будто бы сама себе, и если бы не мой обострённый слух, я никогда не услышал бы этих слов. Но я слышу, милая, так хорошо, что мне хочется с пеной на губах доказывать обратное.       Я не могу...       — Возвращайся домой, Кэролайн, — я даже не оборачиваюсь, погрязший в отвращении к самому себе, ненависти к своему поступку и ярости от собственной беспомощности что-либо изменить и заглушить наконец эту совесть. — Я буду позже.       Я знаю, как забыться, Кэролайн.       Алкоголь и смерть. Много смертей.       Ведь я монстр...       И скоро ты узнаешь об этом, ведь даже самая счастливая сказка имеет свойство заканчиваться.