Полночь в Париже

*** Отчет с места преступления был удивительно скуп на детали и сообщал следующее: злоумышленники в неизвестном количестве под покровом ночи пробрались в здание музея. Внешний замок был вскрыт без следов взлома, сигнализация по какой-то причине не сработала. Запись с камер наблюдения не показала ничего подозрительного. По словам ночного охранника, он ничего не слышал, однако несколько раз за ночь он совершал обход экспозиции. Следов проникновения на основную экспозицию нет, результаты осмотра подтверждали, что все экспонаты были в целостности и сохранности за исключением одного: восковая копия мадам Тюссо, стоящая у самого входа, была обезглавлена. Голову фигуры отсекли острым предметом, облили красной краской и оставили в корзине рядом. Акт вандализма был зафиксирован уже под утро, когда дежурный охранник, наконец, обратил внимание, что со скульптурой что-то не так. На этом данные отчета заканчивались, но Грегори побеседовал с офицером, который этот отчет и составлял. Полицейский за чашкой кофе доверительно сообщил Лестрейду, что дело и яйца выеденного не стоит: — Слышал бы ты его россказни! — фыркнул он. — Я, конечно, понимаю, что сидеть всю ночь с куклами — приятного мало, запросто может померещиться что угодно, но он же в конце концов частный охранник, а не гребаная балерина! Представь: говорит он мне, что ничего не слышал, сидел себе спокойно, и вдруг — поднимает голову, а перед ним силуэт старухи, вся в крови. Смотрит на него печально и показывает пальцем за спину. В общем, когда он, наконец, пришел в себя, включил всюду свет, вот тогда-то и обнаружил, что произошло. Еще умолял меня все это в отчет внести и обещал, что в прессу сообщит. В общем, если ты меня спросишь — я считаю, что виноват он. С фигурами этими жуткими надоело сидеть, вот и развлекается, внимание привлекает. Но, — тут рассказчик хитро подмигнул Лестрейду и поднялся, — теперь это дело уже ваше, разбирайтесь с ним сами. И хлопнув Лестрейда по плечу, коллега удалился. Грегори поморщился. Утро, которое началось с кошмаров, продолжилось какой-то мистификацией. Но, как ясно дал понять Грегсон, вандализм в этом деле был отнюдь не главной составляющей. Миссис Рассел оказалась холеной блондинкой лет сорока пяти с несколько вульгарным вкусом в отношении одежды и украшений. Ее полная грудь утопала в рюшах, а пальцы были унизаны бесчисленным количеством несочетающихся между собой колец — платина, золото, бриллианты, опалы. Лестрейд почувствовал, как внутри протестующе завопили крупицы его художественного вкуса. С трудом оторвавшись от созерцания пальцев, он посмотрел в лицо миссис Рассел — темные глаза смотрят настороженно, под ними набухли темные круги, лоб прорезала вертикальная морщина, общее впечатление — плохо скрываемое беспокойство. «Шерлок наверняка сразу понял бы на какой стороне кровати она спала и что ела на завтрак», — возникла в голове Лестрейда мысль, но он усилием воли отогнал ее. — Итак, миссис Рассел, приступим. Что у Вас пропало и как Вы обнаружили пропажу? — Инспектор, — тоном легкого превосходства ответила блондинка, — чтобы Вы могли понять всю важность данной потери, важно понимать всю ее предысторию. Что Вам известно о мадам Тюссо? Лестрейд, не совсем готовый к такому повороту событий, смог выдавить только: — Эээ, ну, она основательница музея и, судя по фамилии, француженка. — Верно, инспектор, — кивнула мадам Рассел. — Но как и почему она оказалась во Франции, Вам, очевидно, неизвестно? Лестрейд только покачал головой. — Ну что ж, — вздохнула мадам Рассел, — начнем с самого начала. Анна Мария Гросхольц родилась в Страсбурге в 1761 году. Ее отец, солдат, был убит в ходе Семилетней войны за два месяца до ее рождения, так что бедняжка родилась наполовину сиротой. Когда ей было шесть лет, они с матерью переехали в Берн, где мать устроилась экономкой к доктору Курциусу, который увлекался изготовлением восковых фигур. Некоторые желтые источники порой намекают, что доктор Курциус был настоящим отцом малютки Мари, но для этого нет совершенно никаких оснований. Так вот, Мари стала помогать доктору, его предприятие стало набирать популярность, и они переехали в Париж. Мода на восковые копии вошла в высшие круги общества, и Мари пригласили в Версаль — преподавать основы лепки из воска особам королевских кровей. Она провела во дворце почти десять лет, когда на небосклоне монархии сгустились тучи. Здесь рассказчица выдержала паузу, а Грегори внезапно очнулся и понял, что неожиданно для него самого его захватила данная история. — Не удивляйтесь, инспектор, — рассмеялась мадам Рассел, — в университетские годы я на правах двоюродной пра-пра-правнучки устраивала экскурсии по музею для знакомых, так что предмет мне хорошо известен. — Она внезапно помрачнела. — А вот часть, которая последует дальше, является семейной легендой, и обычно мы ее рассказываем в сокращенном виде. Миссис Рассел строго взглянула на Лестрейда и продолжила: — В мемуарах мадам Тюссо об этом нет ни слова, однако некоторые источники утверждают, что она была помолвлена с неким графом ля Рокком. Влюбленные были счастливы, и, учитывая расположенность к ней королевской семьи, а также тот факт, что доктор Курциус к тому времени неплохо зарабатывал на своих восковых скульптурах, наверное, этот брак был бы даже возможен, и в Лондоне никогда бы не появился музей, однако в дело вмешалась история. В комнате повисло торжественное молчание, а затем рассказчица продолжила: — 14 июля 1789 года была взята Бастилия, ознаменовав собой начало Великой французской революции. А рука об руку с ней шла эпоха Террора. Роялисты и сочувствующие им быстро оказались за решеткой. Разумеется, после стольких лет жизни в Версале Мари не могли не схватить, причем она оказалась в одной тюремной камере с Жозефиной Богарне, будущей императрицей. Впрочем, им обеим повезло и их выпустили, а Мари начала делать восковые фигуры революционеров. Идея делать не просто копии, а целые композиции пришла к ней, когда ее позвали сделать слепок с Марата, чье пронзенное ножом Шарлотты Корде тело едва успело остыть в ванной. Но это было далеко не самым ужасным во всей этой истории. Мари договорилась с палачами, что сможет после казни забирать головы аристократов, и делала слепки и с них. Из-под ее рук вышли копии Марии-Антуанетты и Людовика XVI, которые ей покровительствовали при жизни. В своих мемуарах она написала: «Я заплатила за эти реликвии тем, что руки мои были в крови. Эти воспоминания не покинут меня, пока я жива». — И здесь, — мадам Рассел снова выразительно посмотрела на инспектора, — стоит понять одну важную вещь. Граф ля Рокк также окончил свою жизнь на гильотине. Печальная история, но обыденная для того времени. Почему же Мари, даже уехав прочь из Парижа, находясь в далекой Англии, не упоминает в своих мемуарах ля Рокка? — Потому что это слишком больно или слишком личное? — предположил Лестрейд. Усилием воли он отогнал всплывший в памяти образ: заливистый смех, шум моря, яркое солнце играет в белокурых волосах. — Несомненно, инспектор, — слегка раздраженно ответила миссис Рассел. — Но, как я Вам уже сказала, Мари Гросхольц отнюдь не была изнеженной барышней. Когда видишь, как сверкает на солнце нож гильотины и слышишь радостный рев толпы, когда перебираешь содержимое окровавленных корзин, чтобы срезать волосы у тех, кто еще вчера был твоим другом, поневоле научишься молчанию. — Постойте, — воскликнул инспектор, который, наконец, понял, что все это ему напоминает. — Вы намекаете, что кто-то специально инсценировал гильотинирование восковой фигуры мадам Тюссо за то, что она была молчаливой свидетельницей Террора? — Я ни на что не намекаю, инспектор, — подчеркнула мадам Рассел. — Но если Вы будете и дальше меня перебивать, то мне сложно будет объяснить Вам значение пропажи. Итак, семейное предание гласит, что ля Рокк перед тем, как тучи сгустились окончательно, передал возлюбленной нечто очень ценное — огромный рубин из числа драгоценностей Марии-Антуанетты. Мы прозвали его между собой «Кровавая Мэри», я надеюсь, теперь Вы понимаете, почему. Считается, что еще в самом начале революции королевская семья пыталась переправить все свои сокровища в Лондон на борту корабля «Телемак», однако судно затонуло в шторм. Перед Второй мировой войной корабль, наконец, смогли поднять, однако никаких ценностей на нем не нашли. Как Вы понимаете, инспектор, Франция хотела бы видеть наш камень своим национальным достоянием в надежде на то, что он каким-то образом укажет путь к остальным пропавшим сокровищам королевы. Поэтому я с прискорбием должна сообщить, что сегодня утром я обнаружила пропажу нашего рубина. Здесь миссис Рассел впервые за время беседы слегка виновато взглянула на инспектора и продолжила: — Не все члены семьи посвящены, однако, в тайну рубина. Он передается исключительно по женской линии, поэтому мои двоюродные братья не знают о его существовании. Обычно «Кровавая Мэри» хранится в банковском сейфе, однако на этой неделе я собиралась рассказать о ней своей дочери, и поэтому я на время забрала рубин, хранила его в домашнем сейфе. Однако в пятницу вечером у нас была вечеринка, пришло много народу, причем были и незнакомые мне люди, которых пригласила моя дочь… — Мне придется побеседовать с вашими помощниками по хозяйству, — заметил Лестрейд. — О, это совершенно лишено смысла, — поспешно заметила миссис Рассел. — Моя личная помощница присутствует только на работе. Что до хозяйства, то в последние годы мы пользуемся услугами клининговых компаний, а кража была явно совершена в период между уборками. А вот на самой вечеринке был один гость, которого я не знала, но дочь сказала, что и она не приглашала его. Я обратила на него внимание, потому что у него был легкий французский акцент в речи. — Тогда надо побеседовать с Вашей дочерью. — Боюсь, это невозможно, — огорчилась мадам Рассел. — Сьюзен вчера улетела в Непал совершенствоваться в йоге. Ну, Вы знаете, как это популярно в последние годы среди молодежи: отрешиться от всего, отключить мобильную связь… — Кстати, — вспомнил перед уходом Лестрейд, — а как мадам Тюссо очутилась в Лондоне? — В этой части истории уже нет ничего драматичного, инспектор, — ответила миссис Рассел. — Террор утих со смертью Робеспьера, умер доктор Курциус, завещав свою коллекцию восковых фигур Мари, а та вышла замуж за инженера Франсуа Тюссо. Но после рождения двоих сыновей она ушла от него и переехала в Лондон, где и открыла свою первую выставку в 1835 году на Бейкер-стрит.