Perfect Eclipse

      Приступ всегда накатывает неожиданно. Дышать невозможно, каждый глоток живительного воздуха даётся неимоверным трудом, застревает в бронхах, режет горло острыми лезвиями и ты захлебываешься собственными стонами, не в силах сказать ни слова. Словно невидимый тысячетонный пресс приковывает к постели, распластав, до почти слышимого хруста сжимая грудную клетку. Дикая, нестерпимая боль скручивает стопы, руки, выворачивает их под нереальным углом. Разрывает связки, кусает и грызёт. Тело становится настолько чувствительным, что лёгкий плед кажется невыносимой тяжестью, а каждое шевеление будто срывает с тебя кожу, оголяя куски мяса. Мучительны даже движения Люцифера по кровати, встревоженно мнущегося рядом, облизывающего мокрое от ручьев пота лицо, в попытке помочь. Он тихо скулит, а я вторю ему эхом, до побеления вцепившись скрюченными пальцами в простыни. Подагру нельзя остановить, можно только немного приуменьшить или перетерпеть — пару часов, сутки, неделю. Как повезёт. Даже движения глазными яблоками болезненны, словно ты пытаешься провернуть заржавевшую шестеренку в часах и она с глухим скрипом чуть движется, плохо поддаваясь. Разметавшиеся волосы липнут к щекам, в пересохшей полости рта скапливается горечь и желчный привкус, медленно, но верно подступающая паническая атака уже сверкает впалыми глазницами. Из последних сил скосить взгляд вбок. До таблеток, покоящихся на прикроватной тумбе самому не добраться. Дверь в спальню заперта изнутри. Значит Шаи найдёт только утром. Шум в голове сравним с шумом разрывающей стратосферу ракеты. Самый тихий звук, даже звук собственного голоса ломает изнутри черепную коробку, методично дробит её кувалдой на мелкие кусочки, лишает возможности думать. Футболка насквозь мокрая: от липкого, противного пота, от собачьих слюней, от моих слёз. Раскинувшись по постели, выгибаясь в неправдоподобной позе, как если бы экзорцист изгонял беса. В этот момент я готов даже на соседство во мне самого Дьявола, если он сможет облегчить страдания. Перед плохо видящим взором мелькает черный силуэт и я списываю это на игру воображения и занавесок, раздуваемых со стороны улицы слабым ночным ветром. Боль приобретает интервалы. Через каждые десять секунд. Зажмурившись до пульсирующих точек, крепче сцепив зубы. Десять... девять... — Открой рот, — кто-то насильно, бульдожьей хваткой, расцепляет мои челюсти и сует что-то горькое в рот. — Жуй. Живо. Повинуюсь, плохо соображая, чувствуя, как рот заполняется слюной с привкусом полыни и дубовой коры. Голос неузнаваем из-за паники и мигрени, звучит глухо и грубо. Холодная, как глыба арктического льда, конечность ложится на пылающий лоб и к моему стону примешивается глас незнакомца, негромко шепчущего странные монотонные слова на непонятном языке, не похожем ни на один из тех, что доводилось слышать. Наскакивающая прыжками пантеры боль вдруг испуганно шарахается, скалится и рычит, показывает клыки, но постепенно отступает, не понимая, кто посмел прогнать её с собственных владений. Пальцы скользят по осунувшемуся, резкоскулому лицу, со знанием дела разглаживают складку на лбу, заправляют выбившиеся волосы за уши, вытирают соленые капли пота и слёз. Голос становится различимее, и я невольно напрягаюсь, отчего злобная тварь снова пытается наброситься, разорвать в клочья, выгрызть сердце. Это не ускользает от спасителя. — Расслабься. Я не сделаю больно. По крайней мере, сейчас, — тревога, совсем немного, хорошо замаскированная, прячется в хриплом сопрано. Послушно киваю, сглатывая жгуче-горькую слюну. Шёпот звучит ещё долго, минут тридцать, и приступ постепенно сходит на нет. Сперва уходит шум в голове и появляется возможность открыть глаза. Затем — вздохнуть полной грудью, жадно нахлебаться кислорода, так, что кружится голова. Конечности отпускает в последнюю очередь, нехотя, так же мучительно, как и вначале, словно кукловод по одной ниточке разрезает привязанные к ним мышцы, даря свободу. Перестаю биться, наконец, как загнанная птица. Нервно разглаживаю скомканные простыни под ладонями. Тяну носом воздух, в котором новый запах бобов тонка и вербены. Собравшись, открываю глаза... — Почему... — ...Почему я здесь? Серьёзно? Ты настолько банален? — Праймроуз восседает на подоконнике с грациозностью кошки, расслабленно болтая одной ногой в воздухе, вторую согнув в колене, прижав её к груди. Словно и не она пару минут назад спасла меня. Длинный, чёрный балахон надёжно скрывает лицо и фигуру. Слова вырываются из темноты капюшона вместе с кольцами сигаретного дыма. Развевающиеся гардины игриво скользят по бедру девушки, затянутому в плотные колготки, а свет луны мягко обрамляет изящный силуэт, делая его нарисованным и нереальным в темноте ночи. — Как ты это сделала? — приподнимаюсь на локтях, стыдливо прикрывая вывернутые, покрасневшие суставы распухших стоп. Наблюдаю за тем, как пёс осторожно крадётся к незнакомке, желая обнюхать нового человека. Прайм не шевелиться. Её глаз не видно, но я чувствую, как она выжидает и следит за хаски. Наш добродушный парень тычется в неё носом, желая поблагодарить за то, что хозяину-Джареду стало лучше, но получает увесистый тычок тяжелым подошвой в серебристый бок. Испуганно отскакивает на полусогнутых, прижимает уши, вслушиваясь в зловещий рык: — Убери его от меня, — выплёвывает слова резко, зло, дёрнув ногой как кошка хвостом. Я не доверяю людям, которые не любят собак. Но я доверяю собакам, которые не любят людей. — Не любишь животных? — Слишком большая роскошь для меня. О, не смотри так. Слишком много вопросов, да? — секундный проблеск глаз в черноте капюшона, и тело вдруг пробивает на дрожь, подогреваемое воспоминаниями о тонких девичьих ладонях на моём лице. В тот момент я думал о Пандоре. Я чувствовал её, а она мне отвечала, выпивала боль. Киваю в ответ, молча вглядываясь в собеседницу. Она пугает. Внезапностью, грубостью, прямолинейностью. Но тянет к себе, как всегда тянет плохое, недозволенное. Теряюсь. В догадках, в дыму, в тактильных подсказках, но никак не могу найти ответ. Чувствую, что он рядом, на поверхности и бешусь от того, что не могу додуматься до него сам. Мне нужны ответы на вопросы. — Я на всё отвечу. Пора. Прогуляемся? — легко, играючи вскакивает на узкую полоску подоконника. Зажав сигарету в зубах, лавирует руками, чутко чувствуя воздух, словно плавая в нём. Разворачивается ко мне спиной и бесформенный балахон до середины колена скрывает, прячет от посторонних глаз. Не хватает лишь косы за спиной. Юная и дерзкая Смерть на моём окне. Не раздумывая, прыгает вниз: — Жду у калитки. И тебе лучше выйти через дверь.

***

— Куда мы? — я не поспеваю за этой девчонкой, стремительно несущейся впереди, абсолютно не нуждающейся в свете, ориентирующейся лишь на отблески луны. Иду неспешно, осторожно ступая, боясь возвращения приступа. Трость монотонно стучит о серые камни гравия. Впервые подагра отступила так быстро. Обычно на то, чтобы прийти в себя, требуется не меньше недели. Но и тогда я чувствуя себя раздавленным, разбитым, восстанавливаюсь несколько месяцев. А сейчас — будто вдохнули новую жизнь. — Прежде чем я отвечу на твои вопросы, ты ответишь на мои, — пятый по счёту окурок со змеиным шипением гаснет в луже. Темнота — выколи глаз. Не работает ни один уличный фонарь, как по заказу, а в окнах особняков уже давно не горят лампы. В какой-то момент Прайм скрывается из виду и я кручу головой во все стороны, напрягая старческое зрение, боясь её потерять. Два часа после полуночи. Я следую за полоумной малолеткой. Джаред, ты в своём уме? — Кто здесь жил? — заворачиваю за угол и беззвучно чертыхаюсь, окаменев. Какими-то немыслимыми тропами и закоулками мы оказались у лофта. Безмолвие, нервное напряжение, сомнение. — Как...это... — сердце сейчас остановится, оно не сможет долго биться в таком бешеном галопе, клянусь. — Живо, кто здесь жил? — нетерпеливо перетаптывается с ноги на ногу, тыча пальцем позади себя, в мрачные глазницы занавешенных окон. — Там... Пандора... моя жена, — руки ходят ходуном и мне приходится крепче сжать трость, чтобы хоть немного унять истерическую дрожь. — Темноволосая, красивая такая, да? — жестами описывает Панду, отмечая отличительные особенности. Причем описания относятся к времени нашего знакомства, когда она была длинноволосой. И здоровой. Заторможено киваю, не веря в происходящее. Кто эта девчонка? Что происходит?! Она добивает следующим вопросом: — Похоронена здесь, недалеко, на кладбище Hollywood Memorial Park? — в неожиданном для нас обоих порыве ярости, с силой хватаю девушку за тонкую шею, сдирая с коротко стриженной головы балахон, клокоча ненавистью и страхом: — Журналистка? Кто тебя прислал? Имя! Я сказал вам всем не лезть в мою жизнь! Сказал! Я уничтожу тебя и твоих боссов, маленькая дрянь! — тень улыбки скользит по загорелому лицу жертвы, оказавшейся, казалось бы, в цепких тисках. Выдыхает остатки воздуха, сложив их в три коротких слова: — L A T E O. H A M U S. L A R V O, — руки и ноги становятся ватными, мягкими и податливыми, как желе. Пытаюсь совладать с собой, но сознание затуманено, и я неуклюжим мешком мяса оседаю на холодную землю, завалившись на бок. Не чувствую тела, а распухший язык занимает всю полость. Острые камешки колют щеку, но всё, что я могу — слабо мычать, вращая глазами. Роуз брезгливо одёргивает ворот верхней одежды и присаживается рядом на корточки. Перед глазами снова возникают тботинки, те самые, что увидел впервые неделю назад в кафе у Барни. Склоняется ниже и шепчет: — Тронешь ещё раз — похороню рядом с женой, — без угрозы, но так, что меня снова прошибает липкий пот. — L A N A T H A N A L, — паралич отступает так же внезапно, как и начался. Требовательным рывком поднимает на ноги, приводя в чувства. Смахивает с плеча кашемирового пальто невидимые пылинки и, склонив голову вбок, изучающе, насмешливо фыркает, сверкая зеленью больших, глубоко посаженных глаз: — Всех так благодаришь за помощь или я особенная? — от резких метаморфоз тело здорово качает и потряхивает, в голове такая каша, что всё происходящее кажется сном. Тупым и страшным сном. Опираюсь на шершавую стену дома покойной возлюбленной, надрывно дыша носом. — Кто. Ты? — Слушай. И не перебивай. — Но... — меряет таким взглядом, что я до крови прикусываю внутреннюю сторону щеки, затыкаясь. — Двадцать лет назад, десятого декабря, Линде, верховной ведьме Калифорнийского ковена, было виденье о ребенке. Она нашла меня, пары часов от роду, в лесу. Брошенную, почти не дышащую. Призрак девушки привёл её. Она забрала меня, вернула к жизни, воспитала как родную. С самого раннего детства я проявляла способности: видела умерших, могла с ними разговаривать, быстро освоила колдовское искусство. Я не знала жизни обычных детей, всё, что происходило, было для меня нормальным. Около года назад мне стала являться твоя жена, Пандора. Она настойчиво требовала найти какого-то мужчину. Сперва я не понимала. А потом, бродя во сне, стала появляться сначала на кладбище, у её могилы, потом у этого дома. Познакомилась с Шаи. И всё встало на свои места. Пандора желала найти тебя, Джаред, — говорит как о чём-то само собой разумеющемся, будто повествует о детской сказке, а не об общении с духами. Тревога бьётся в затылке, дрожащие влажные ладони хватаются за поверхность стены, ища равновесия, выбитого из под ног. — Я тебе не верю... — больше себе, чем ей. — Знаю. Но это моя реальность, моя клетка. Грани которой пропитаны моей сутью, болезнями, полуреальными фантомами, обрывками чьих-то жизней, эстетикой отвратительного.Заброшенный театр людских влечений. Похоть, зависимость, алчность, злоба и иные блики — всё это ежеминутно проходит сквозь меня. Я не ищу твоего понимания, — взглядом просит приблизиться и, накрыв рукой щетинистую щеку, бормочет на выдохе: — Закрой глаза, покажу, — быстро зажмуриваюсь, то ли от страха, то ли от бреда происходящей ситуации. Прохладность кожи Праймроуз колет проскакивающим электричеством. Сперва лишь темнота. Но постепенно мрак меркнет, расступается, и из глубины бытия приближается женский силуэт. Полупрозрачное, белоснежное платье в пол. Развеваемые невидимым ветром глянцевые локоны. Припухлые губы, бледная кожа, тонкий, едва заметный шрам на левой скуле. Девушка тянется ко мне и улыбается. Пандора... — Видишь? Это она спасла меня. А я лишь даю тебе ощутить на своей коже несколько капель своего океана. Даю пищу твоим зрачкам — просто приоткрыв дверцу черепной коробки. Это моя истина. Тяжело сглотнув, пугливо отрываю узкую ладошку Прайм от своего лица, будто боясь причинить неудобство. Пальцы пахнут табаком и теми травами, что она споила во время приступа. Смотрю в сапфировые глаза, умные, спокойные и медленно разворачиваю её ладонь к свету. Загнанное сердце пропускает пару тактов. Теперь я верю. Крохотная, каплевидная родинка в правом нижнем углу. Совсем как у Панды...