Perfect Eclipse

      Можно списать всё на старческий маразм. На болевой шок, галлюцинации, глупый сон или вторжение инопланетян, которые выкрали меня и просто транслируют в сознании приятные воспоминания, пока копаются своими скользкими щупальцами в мозгу. Можно отвергать существование магии, высших сил и людей-индиго. Всё можно. Ровно до того момента, пока не столкнёшься с этим лицом к лицу. Самое забавное, что удивления почти нет. Как будто странные девицы каждый день говорят, что могут общаться с призраками и более того — позволяют мне общаться с ними. Происходящее абсурдно ровно настолько, насколько вообще возможно. Но я ей верю. Верю, потому что сам только что разговаривал с Пандой. И потому, что выдумать такие вещи не может даже самый отъявленный псих. — ...То есть, ты родилась в день смерти Пандоры, владеешь способностью общаться с призраками и даже выступать проводником, а ещё иногда видишь её глазами и помнишь вещи из жизни, которой никогда не жила? Ясненько, — озадаченно крякаю, отлепившись, наконец, от стены, которую подпирал последние десять минут, пытаясь уложить неперевариваемую мысль в гудящей голове. Я разговаривал с Волчицей. Я только что разговаривал с умершей почти двадцать один год назад женой и для этого не нужны были слова. Просто глаза в глаза. Её голос в моей голове. Мой — в её. Без сомнений, это была Пандора, моя обожаемая, столько лет оплакиваемая муза. Окаменевшее в тоске сердце глухо стукнуло о рёбра, ожив, запульсировало разгоняемой кровью. Распустилось, как распускается верба после затяжных зимних морозов. Единственная вещь, которая была так желанна столько лет, вдруг стала реальна. Видимо, не так уж я и грешил в этой жизни, раз удостоен такого дара. — Линда говорит, что она меня, по сути, спасла. У новоприбывших призраков очень сильный эмоциональный щит, они ещё не понимают до конца кем стали, и часто на первых парах ведут себя как живые. Попадись на моём пути другая тень, постарше, мы бы сейчас не говорили. Твоя жена поделилась частью своей мощной энергетики с умирающим младенцем, заместила собой часть меня, — вижу, как тяжело Праймроуз говорить об этом. Видимо, ни с кем раньше эта щекотливая тема не обсуждалась. — ...Поэтому я похожа на неё. Не делай такие удивленные глаза, я знаю, что похожа, в первую встречу поняла, — безапелляционно взмахивает рукой, не дав сказать ни слова. — Поэтому вижу места, в которых никогда не была. Благодаря ей я жива, Джаред. На последней фразе голос Роуз странно дрогнул и девушка быстро отвела глаза, пряча их от света фонаря. Хм. Я думал, она не умеет быть такой чувственной. — Покажи мне ещё. Я хочу поговорить, — тянусь к смуглой, гладкой коже щеки, желая продлить момент счастья ещё хоть ненадолго. — Эй! Руки! — реакция собеседницы быстрее, и я не успеваю моргнуть, как в запястье впиваются короткие ногти. Зеленые глаза опасно сверкают. От былой нежности нет и следа. — Никогда не трогай меня без разрешения! — Но... почему? — сообразив, что вспылила, так же быстро разжимает хватку, оставив на тонкой, пигментированной старостью коже наливающиеся кровью полумесяцы-следы. Прячет руки в узкие рукава толстовки-мантии, напряжённо фыркнув носом. — Потому, — пинает гальку под ногами, снова натянув на короткий ёжик волос капюшон. Не очень-то хочет расставаться со своими секретами. — Это больно. И отнимает много сил. Не очень приятно, когда в тебя вселяется фантом и руководит сознанием, а ты стоишь в сторонке в роли зрителя и не имеешь возможности руководить собой. Ощущения так себе, знаешь ли. Прайм морщится, на переносице милого, курносого носа появляются складки, как появляются складки на носу скалящегося в момент опасности хищника. Только сейчас замечаю не слишком видимые изменения. Маленькая ведьма и правда побледнела, полные губы обескровлены. Она часто сглатывает, мучимая жаждой и изо всех сил сдерживает дрожь. — Извини. Я не знал, — не рискую больше её трогать, сделав шаг ко входной двери лофта. Шарю по кармана пальто в поисках ключей. Небо на горизонте становится на пару оттенков светлее, совсем немного, но рассвет не за горами. — Пойдём. Напою тебя чаем. Молчит, но короткий выдох выдаёт облегчение и благодарность. Я не медиум, но даже профану понятно, что нам нужно отдохнуть и многое друг другу рассказать. Резкость и дерзость нелюдимой дикарки теперь не кажутся такими пугающими, скорее, вызывают уважение. Мало кто способен хладнокровно выдерживать каждодневные атаки потустороннего мира и при этом оставаться в уме и здравии. Поворачиваю ключ в замочной скважине. Давно не смазываемая дверь глухо скрипит и нехотя впускает во мрак нежилого помещения. В ноздри ударяет запах старой краски, жжёной древесины и пыли. Щёлкнув выключателем, вежливо пропускаю девушку вперёд. Осторожно, на полусогнутых, как притаившаяся пантера, заходит в дом. Медленно осматривается, замирая на месте. Тянет носом воздух и точеные ноздри хищно раздуваются, вбирая в себя гамму ароматов. Прикрывает глаза. — Здесь всё осталось как в видениях, — оборачивается ко мне, и на секунду хмурое, не по годам серьёзное лицо, озаряется счастливой улыбкой. Боже, она же совсем ещё ребенок. Уже ничему не удивляюсь, улыбаясь в ответ, соглашаясь кивком. Поменять это место рука не поднялась. Просто не смог. Это всё, что осталось от северной амазонки. Полугодовалый сын, картины и лофт, где каждая, самая мелкая деталь кричала об её индивидуальности. Будь то граффити на стенах гостиной, ужасающий своей реальностью напольный торшер в виде Чужого или же старый проигрыватель пластинок, сиротливо пылящийся в углу. Здание галереи являлось муниципальным и ни связи, ни деньги, ни угрозы не позволили его сохранить. Картины перекочевали в мастерскую и я как злобный евнух, охраняющий гарем, скрывал их от чужих глаз, разговаривая как с живыми долгими ночами без сна. — Забавно, — осматривается уже смелее, на ходу сбрасывая мантию. Взгляд скользит по полотнам и косая ухмылка вновь появляется на скуластом лице. — Пандора самокритична. — Откуда ты знаешь? — этот забавный зверёк чувствует себя как дома, мгновенно освоившись. Скользит беспокойными пальцами по пыльным поверхностям, гладит корешки книг, нюхает их, с каким-то особым упоением листая страницы или поглаживая кожаную обивку дивана. — Картины. В её образах они не такие красивые, как в жизни. Бич каждого творческого — отсутствие абсолютной удовлетворенности, — залипает перед "Отверженной", задумчиво жуя губы. — Единственный, кто идентичен — ты. Такой же красивый, как и много лет назад. Комплимент сказан как дежурная фраза и, почесав кончик носа, девица скрывается на кухне, где тут же начинает хозяйничать. Румянец неожиданно приливает к щекам, заставив меня смутиться. С каких пор юные особы стали делать комплименты старикам, а те в свою очередь краснеть, как неопытные школьницы? — Праймроуз? — оставив у входа трость и пальто, плетусь следом, особо не разгоняясь. Тело помнит о недавней боли и суставы отзываются при каждом шаге. Такое количество противоречивых эмоций, испытываемых сразу, туманит разум, путает. Если это всё же сон, я не хочу просыпаться. — Я здесь, — большая, просторная кухня уже успела заполниться новыми запахами: сладко-тягучим парфюмом Роуз, горьковатым ароматом полыни. — Я заварила травы, тебе нужно пить их каждый день, если не хочешь возвращения приступов. Поджав ноги по-турецки, удобно расположившись на столе кухонного гарнитура, греет руки о дымящуюся чашку, часто хлопая ресницами от поднимающегося к потолку пара. Снова серьёзная, отгородившаяся от реальности, полностью в своих мыслях. Каково ей, жить жизнью двух человек, один из которых мёртв? Обычная майка-борцовка не скрывает выпирающих ключиц, золотистого оттенка кожи, острых локтей, прижатых к бокам. Без своего безобразного, огромного балахона выглядит так... непривычно хрупко. Большеротая, жилистая, с колючим взглядом и крупным иероглифом "дао" на левом предплечье. В мире с собой, но в войне со всем миром. Прихватив свою чашку, сажусь напротив, за кухонным столом, на нейтральном расстоянии, боясь побеспокоить полуночную гостью. Беззвучно отхлёбывает, и кулоны на шее серебристыми переливами позвякивают о полупрозрачный фарфор. — Амулет? — тычу на одно из украшений, крепкий, желтоватый клык. Острый, но со сколотым краем, похожий на клыки Люци, только крупнее и шире. — Нет. Первая жертва, — на мгновенье касается скола пальцами, проехавшись по всей длине и тут же отдёргивает руку, сжав в кулак. — Ты... — Да. Я его убила. Так нужно было. Не хочу об этом, — коротко отрезает, не терпя пререканий. Теперь понятно, почему она просила не подпускать к ней Люцифера. Вопрос о нелюбви к животным тоже исчезает сам собой. Первая волна эйфории проходит, и я понимаю, что по-прежнему не знаю о девушке почти ничего. Всё, что было ею сказано, относилось по большей степени к жизни Пандоры. — Можно вопрос? — горячий напиток на вкус не особо приятен, землистым послевкусием своим схож с пуэром, только концентрированнее и крепче. Но приятная нега разливается по телу, обволакивает мягким покрывалом умиротворения и спокойствия. Принюхиваюсь. Так и есть. Мята. — Нельзя. — Послушай, Роуз, я... — Ты знаешь рыжую девушку? Кто она? Я часто вижу её в видениях, — переводит разговор в другое русло, не желая рассказывать о себе. — Знаю. Полина. Жена моего брата, — с нежностью вспоминаю о По. Сейчас, она наверное, сладко спит, прижавшись к груди Шеннона. — Они были очень близки с Пандорой. — Расскажи, как вы встретились? — Это долгая история. — Я никуда не спешу. Вздыхаю. — Ладно. Мы встретились в странные времена... Чай остыл. За окном медным багрянцем наливается новый рассвет.