Бесстрашная

С раннего детства меня приучили ночевать под открытым небом; во время моих скитаний мне не раз приходилось спать на голой земле, на холодном камне, в проливной дождь и в лютую стужу. Случалось, что по нескольку дней я не могла найти добычу и бродила полуголодная, скуля, как раненый зверь, набивая желудок кореньями и кислыми дикими ягодами. Поэтому условия моего заточения, ужасные по эльфийским меркам, расценивались мною как вполне сносные. В темнице было сухо и даже довольно тепло, тихо и чисто. Дважды в день мне приносили еду — странную похлебку неопределенного цвета и консистенции, но вполне приемлемую на вкус. Мою рану промыли и перевязали, а взамен обтрепанного, истертого дорожного костюма я получила простую, но свежую и удобную одежду. Шли дни, недели, затем месяцы. Стараясь сохранить трезвый рассудок, цепляясь за серую реальность, я долго искала лекарство от скуки, и вот наконец нашла свое утешение в пении. Раньше музыка была для меня лишь мимолетным увлечением — трудно избежать искусства, когда постоянно общаешься с эльфами, — однако теперь она стала моим спасением. Сначала я припомнила все те бесчисленные баллады и оды, которые мне приходилось слышать в Ривенделле и Лотлориэне, потом из глубин сознания стали всплывать тексты старинных рукописей и книг, что я видела на пыльных полках древних библиотек. Наконец я начала создавать что-то свое. Конечно, трудно было удержать в голове слова, не имея ни пера, ни бумаги, однако у меня было предостаточно терпения и еще больше времени. Как бы удивительно это ни звучало, эльфы, известные своими утонченными, придирчивыми вкусами, любили мои песни. Охранники, первое время сторонившиеся моего общества, теперь охотно проводили время подле моей камеры, непринужденно переговариваясь со мной на синдарине, слушая, а иногда и подыгрывая, кто на лютне, кто на свирели. — Неужели мой голос и впрямь так красив? — спросила я однажды у молодого, статного стражника по имени Митион, чья ясная улыбка своим теплом заменяла столь далекий, недоступный мне солнечный свет. — Это трудно объяснить, — покачал головой юноша. — Голос может быть несовершенен, но ты в своих песнях способна выразить чистую, незамутненную фэа… Редкому эльфу дано такое умение. — Не понимаю, — покачала головой я. Лицо охранника накрыла тень, и он неопределенно взмахнул рукой, видно, совсем разочарованный моим скудоумием. — Когда ты поешь, — снова заговорил он, предприняв последнюю попытку донести такую простую мысль до моего ограниченного сознания, — я чувствую, как соприкасаются наши души. Вздохнув и пожав плечами, я отвернулась к стене, чтобы никогда больше не затрагивать в разговоре эту тему. Есть вещи, которые остаются человеку недоступны, сколько бы не учился он мудрости у старшего народа. И я готова была просто принять это. Тем временем слухи о пленнице-чужестранке, поющей диковинные песни в далеких глубинах подземельев, сизым осенним туманом расползались по дворцу, и вот, спустя почти шесть месяцев моего безрадостного заключения, когда зимний лес поник и уснул, в темницах стали появляться посетители. Некоторые наведывались лишь однажды, другие заходили все чаще, порою даже принося мне гостинцы: спелые фрукты и ягоды, фляги вина и баночки меда. Но самым желанным подарком стало теплое, колючее одеяло, доставшееся мне лично от главы лесной стражи. Несколько часов эльфийка по имени Тауриэль, обжигающая взор медным сиянием своих волос, неподвижно просидела под закрытой решетчатой дверью камеры, молча слушая мой мелодичный голос. Наконец я затихла, уставшая, выжатая, иссушенная жаждой, не способная боле выдавить из горла ни единого звука. Тогда девушка встала и, так ни слова и не произнеся, исчезла в темных хитросплетениях дворцовых коридоров. А на следующий день у меня было одеяло. Единственным, кто долго и настойчиво не желал мириться с моим обществом, был Леголас, молодой Лихолесский принц. Должна признать, у него были на то все основания: обстоятельства нашего знакомства явно оставляли желать лучшего, и, будь на то его воля, безвременная моя кончина наступила бы много лун назад. У златовласого принца было пылкое сердце воина, несдержанное в своих душевных страстях и порывах, однако, несмотря ни на что, он оставался эльфом, а эльфам знакомы и милость, и прощение. Однажды, когда поздний, сонный вечер уже накрывал дворец шелковой вуалью усталости, юноша спустился в подземелье и, потупив ясный взор, в тишине остался стоять перед моей решеткой. — Что гложет вас, молодой принц? Юноша поднял на меня светлые глаза, чистотой своей лазури сравнимые с безоблачным полуденным небом. Воздушные нити тумана вплелись в пшеничное золото его волос, а на лице застыло хрустальное сияние утренней росы. Как и все эльфы, он и в пыльных дорожных одеждах умел оставаться неотразимо прекрасен и свеж. — Я должен принести тебе свои извинения, — вымолвил он наконец. — Я поддался эмоциям и вел себя недостойно. Теперь, возвращаясь в мыслях к тем событиям, я понимаю, что на твоем месте и сам бы стрелял не задумываясь. — Слышать это — честь для меня, принц, — искренне ответила я, склонив голову в легком полупоклоне. — Твое наказание было слишком поспешно и неоправданно сурово. Мой отец все еще зол, но, уверен, скоро и он сменит гнев на милость. Тогда я поговорю с ним, и, полагаю, он согласится пересмотреть свое решение. — Ваша забота льстит мне, — мягко улыбнулась я. — Однако моей дерзости нет оправдания. Боюсь, мой приговор останется неизменен. — Я хорошо знаю отца. Мой владыка вспыльчив, но справедлив. Он согласится выслушать твой рассказ, и только тогда вынесет окончательный вердикт, — пылко возразил Леголас, ставя точку в этом чересчур затянувшемся обмене любезностями. — Благодарю вас за ваше снисхождение, — коротко ответила я, понимая, что все слова в этом разговоре уже сказаны. Жажда свободы, которую я так отчаянно подавляла все эти месяцы, выплеснулась наружу, накрыла меня с головой. Снова вспомнились так горячо любимые мною душистые летние ночи, когда чистейший белый свет звездной пылью серебрит сине-лиловые очертания холмов. Кажется, все последние месяцы я спала глубоким, полным кошмаров сном, и только теперь по-настоящему пришла в себя. В груди затеплилась непрошеная надежда — самое опасное, самое подлое в мире чувство, но унять этот пожар было уже мне не под силу.