Бесстрашная

В нерушимой тишине пустых подземельев мне вновь привиделся этот треклятый, злосчастный сон, предвещающий лишь вековую скорбь и отчаяние. В безумном танце сплелись алые зарницы пламени с ледяной чернотой озерной глади; дьявольская ночь упивалась густым, терпким вермутом из огня и человеческой крови. Оркестр из предсмертных стонов и воплей нестерпимой боли кружил мне голову, неумолимо проигрывая каждую ноту этой чудовищной в ее величии симфонии смерти. Воздух пах паленой шерстью, горелой плотью — воздух пах страхом. Коленопреклоненную, меня короновали венцом из седого, еще тлеющего пепла, а вместо хора придворных менестрелей мне пел единственный голос, хриплый, горький и насмешливый — мой голос. Серебро потечет фонтаном, А золото — рекой… Однажды этот сон уже толкнул меня на безрассудный поступок: именно из-за него я, оставив позади светлый Лотлориэн, отправилась далеко на север, навстречу сумрачной вершине грозного Эребора. И вот теперь, затаившись под покровом ночной тишины, судьба вновь пытается нашептать что-то неразборчивое — но мне непонятны ее древние символы и отчаянные жесты, мы говорим на разных языках и никак не можем найти общую точку опоры. А время неумолимо утекает сквозь пальцы и впитывается в неизменный каменный пол моей темницы. Вечность избаловала эльфов, своих любимцев, и я знала это даже слишком хорошо, а потому не могла полагаться на снисхождение короля Трандуила. Владыка мудр, справедлив и умеет признавать свои ошибки, но слишком мучительно и долго дожидаться милосердия от того, для кого и столетие — лишь краткое мгновение в размеренном течении сияющей реки жизни. Мысль о побеге давно обосновалась в моей голове, однако я не собиралась бездумно и слепо повиноваться своим желаниям, спеша вырваться на волю. Боги милостивы, но справедливы, а потому у меня будет лишь один шанс, одна попытка — и она обязана быть успешной. Погрузившись в мирную дрему бесконечной скуки, я думала, рассчитывала, возносила молитвы звездам и смиренно дожидалась своего рокового часа. Шел десятый месяц моего заключения, а вместе с ним стремилась к концу моя первая весна в Лихолесье, когда Митион принес ко мне в камеру старую знакомую лиру, совсем посеревшую от налета пыли и бездействия. — Безумец, — только и смогла выдавить я, впившись пальцами родное узловатое плетение резного дерева. — Я взял ее из твоих старых вещей, — тихо произнес юноша. — Все равно никто за ними не смотрит. — Забери, — отчаянно зашипела я. — Если кто-то об этом узнает, тебе не поздоровится. Я никогда себя не прощу, если ты пострадаешь из-за меня. — Все уже давно все знают, — беспечно рассмеялся эльф, и его благозвучный голос мягко зазвенел, эхом отраженный от каменных стен. — Половина дворца приходит сюда, чтобы послушать тебя. Что может случиться? Видят боги, мне стоило бы возразить — нет, я обязана была это сделать! Но обветшалая лира, такая уютная и доверчивая, вдруг прикипела к рукам, превратившись в неотъемлемое продолжение шершавых ладоней, и способность противиться собственным желаниям покинула меня именно тогда, когда была так нужна. Струны послушно задрожали под моими пальцами, своим танцем рождая тревожное журчание горного родника и хрустальный звон первого весеннего дождя. — Почему ты делаешь это? Говоришь со мной, пускаешь посторонних в подземелье, и вот теперь… Сколько правил ты уже нарушил за эти месяцы, Митион? И ради кого? Ради преступника и заключенного? — Ради хорошего человека. Я не знаю, виновна ты или нет, и не мне это решать. Но я точно знаю, что в тебе нет зла. И все те эльфы, что приходили сюда, тоже это знают. А разве в помощи хорошему человеку есть что-то предосудительное? Нежная музыка бережно залечивала застарелые раны, обволакивала, успокаивала, рождая в уголках губ хрупкую улыбку, и Митион, чувствуя мое счастье, смело улыбался в ответ. — Спасибо, — выдохнула я. — Спасибо, друг. Осень вплела в изумрудные кроны деревьев сияющие золотые нити умирающих листьев, нанизала на тончайшую паутину сумерек жемчужины холодного дождя и укрыла лес нежными, прозрачными кружевами тумана. Король Трандуил остановил своего коня и поднял отрешенный взгляд навстречу черному бархату безлунного небесного свода. Яркий свет звезд сегодня был ослепителен в своей девственной, снежной белизне — не иначе, сама Элберет благословила эту волшебную ночь, нежную и юную, опьяняющую запахом влажной коры и душистых целебных трав. Расплывчатое воспоминание поднялось вдруг в глубинах памяти, заставив златовласого эльфа брезгливо поморщиться. — Скажи, друг, — обратился он к своему советнику, безмолвной тенью следующему за владыкой Лихолесья, — что стало с той проходимкой, которую мои стражники схватили в этих землях на исходе прошлого лета? — Ее бросили в темницу, как вы и приказывали, мой король. — И с тех пор она не пожелала рассказать ничего нового? — Нет, повелитель, ничего. Она только поет. Реакция последовала незамедлительно: Трандуил резко обернулся, чем невольно выдал свое удивление, и смерил молчаливого спутника стеклянным взглядом малахитовых глаз. — Поет? — отрывисто переспросил он. — Да, владыка. Ветер принес с востока серый дым облаков, разрушивший хрупкое очарование дивной бриллиантовой ночи. Король покачал головой и, мягко тронув поводья, неспешно направил коня в глубь зачарованной рощи. На следующий день повелитель Лихолесья собственнолично спустился в холодную темноту подземельев великолепного эльфийского дворца. Двое стражников, до этого непринужденно переговаривавшиеся между собой, вскочили с пола и растерянно переглянулись, сбитые с толку таким неожиданным визитом. — Какие заботы привели вас сюда, владыка? — спросил старший — он был более опытен, и оттого первым сориентировался в необычной ситуации. — Я желаю видеть пленницу, которую вы охраняете, — ответил повелитель, жестом приказывая эльфам оставаться на их местах. — Не утруждайте себя. Я пойду один. Ответом ему стало недоуменное молчание, скрытое за двумя почтительными поклонами. Стражники расступились и пропустили короля под высокие своды каменной аллеи, уходящей далеко в темную глубину подземельев. Там, наверху, просторных и светлых залах играла музыка, звучали звонкие голоса и радостный смех, а на огне грелось душистое фруктовое вино. Но это место существовало, кажется, в совсем ином мире, отрешенном, сухом и прохладном. Каждый шаг владыки гулко отражался от стен, далеких и едва различимых в густом полумраке. И только где-то совсем глубоко тихо, чуть слышно звенела вода.