Бесстрашная

Это был один из тех редких часов пьянящего полудня, когда я, утомленная невыносимой тяжестью ржавых доспехов безразличия, позволяла себе непростительную, беззащитную искренность. Тело наливалось ленивой тяжестью, подобно грозди перезрелого винограда, тугого и почти что черного, отвратительно сладкого и вяжущего на вкус. Каменные стены цвета летней ночи растворялись в бесконечном течении времени; грубые своды низкого потолка, устало склоняясь под тяжестью бесчисленных этажей, давили, душили, но сквозь них я видела лишь бесконечность голубых небес. Порой мне казалось, что сам беззаботный Ирмо увлекает мой слабый разум в эту странную пляску на хрустальной границе сна и яви, в этот мучительный танец, наполненный старыми ошибками и бессмысленными сожалениями. Никогда больше не бывала я так по-детски беззащитна, и никогда больше не ненавидела так сильно собственную слабость. Отчаянно силясь выбраться из лабиринта собственного воспаленного разума, я безжалостно терзала хрупкие струны лиры, но те, будто вовсе и не замечая моих прикосновений, отвечали спокойной, умиротворяющей мелодией. Звенящая нежной весенней капелью, она казалась столь же далекой, сколь и родной, знакомой до боли, до крови. Далеко не сразу узнала я в этом хрустальном журчании древний гимн звездной владычицы Гилтониэль. Губы изломились в презрительной усмешке: в час сомнения и терзания мое сердце помимо воли взывало к свету. Я была ничтожна, вся от кончиков темных волос и до застарелых мозолей на сухих ладонях — жалкий отблеск давно угасшей славы, отголосок когда-то великого рода, тянущийся к чужому сиянию. В цветном разноголосом хороводе, в мелькании различий и примет есть люди, от которых свет исходит, и люди, поглощающие свет.* — И к кому же из них ты относишь себя, дочь младшего народа? Голос эльфийского короля я узнала бы из тысячи: лишь его звучание заставляло все мое естество вздрагивать, как шершавую тетиву под опытными пальцами старого лучника. Сколь бы томительным ни было ожидание этой встречи, она все равно нагрянула внезапно, словно первая весенняя буря, грозная, яростная, опустошающая. Трандуил сумел прийти ко мне именно в тот час, когда я была меньше всего к этому готова — и в те мгновения я, пристыженная собственной слабостью, искренне ненавидела его за это. — Вам с высоты виднее, владыка, — сухо обронила я, сраженная тихой желчью в собственном голосе. — Разве был бы я владыкой, если бы не прислушивался к чужим словам? Голос повелителя Лихолесья, бархатистый, как лепесток молодой чайной розы, умел обжигать ледяным дыханием севера, но сейчас он завораживал, тянулся шелковой паучьей нитью, обволакивал густыми каплями золотистого пчелиного меда. Не в силах более сдерживаться, я наконец-то обернулась, чтобы вновь схлестнуться в неравной битве с завораживающим малахитовым огнем бесконечно чарующих глаз — таких знакомых, будто я видела их только вчера. В сияющих золотых и алых одеждах, эльфийский монарх с именем цветущей весны являл собой воплощение пряной осени. Червонный повелитель умирающего леса — вот кем был ослепительный в своем надменном великолепии повелитель Трандуил. — Что привело вас сюда, владыка? Эти подземелья не лучшее место для привыкшего к роскоши королевских покоев. Сколько бы ни проклинала я себя за собственную дерзость, непрошеные злые слова продолжали сыпаться с губ горным камнепадом, стоило мне только встретиться взглядом с проклятым томным блеском безоблачно-зеленых глаз, застывших в вечном выражении отстраненного безразличия. Этот взгляд лишал и без того шаткого рассудка, обжигал хуже змеиного яда, душил затянутой на шее удавкой — я почти боялась его. Но только почти. — Твой приговор был излишне поспешен и суров. Я поступил недостойно и низко, позволив чувствам возобладать над разумом, и теперь хочу исправить свою ошибку. Я пришел, чтобы выслушать твои слова — и услышать их. Эльфы всегда были мастерами красивой игры, однако повелитель Лихолесья освоил ее в непревзойденном совершенстве: даже теперь, признавая собственную неправоту, он выглядел и говорил так, будто делал мне снисходительное, великодушное одолжение. Общество лесного короля оказывало на меня поистине странное влияние: кровь закипала в жилах, ударяла голову, сметая на своем пути всю хваленую разумность и здравомыслие. Единственное желание стучало в висках, гулким эхом раскатываясь внутри головы, — желание сорвать эту спесивую маску величавого высокомерия, ни на миг не покидающую лицо Трандуила, и расколоть ее на мелкие черепки, изо всех сил швырнув прямо на черно-серые плиты каменного пола. Пальцы побелели, в поисках опоры до хруста сжимая теплое, родное дерево лиры. — Не уверена, что могу сейчас порадовать вас интересным рассказом, владыка, — с трудом выдавила я, с кровью выдирая из горла каждое вымолвленное слово. — В таком случае, почему бы тебе не спеть? Весь дворец полнится слухами о твоем дивном голосе, — насмешливо произнес повелитель Лихолесья, едва заметно склонив на бок царственную голову. — Или, может, мне стоит спросить, откуда у заключенной под стражу в камере появилась лира? Слова Трандуила окатили меня ледяной морской водой, и я замерла, беспомощно глотая воздух, еще крепче стискивая несчастный инструмент, так, что, казалось, еще чуть-чуть, и прямо у меня руках узловатое темное дерево брызнет во все стороны мелкими щепками отчаяния. Беззаботная, безоблачная улыбка Митиона всплыла у меня перед глазами. Еще тогда, много недель назад я знала, что должна, обязана была отказаться его подарка — но я не смогла. И если теперь моя ошибка, моя слабость стала бы его расплатой, никогда я не вымолила бы собственное прощение. — Честью будет играть для вас, владыка, — приторно-сладко потянула я, склоняясь в легком, насмешливом полупоклоне. Все зудящее негодование, тугим узлом стянувшееся глубоко под ребрами, вся тихая ярость, скопившаяся на кончиках пальцев, воплотилась в этой игре, и струны ответили мне неожиданной, пылкой страстностью. Слова рождались сами собой, стороной обходя затуманенное раздражением сознание, и мне оставалось лишь дивиться злобе и яду собственных строк: С притворной нежностью у изголовья стой И сам себя всю жизнь баюкай; Как небылицею, своей томись тоской И ласков будь с надменной скукой.** Эльфийский король замер, в миг обратившись ледяным изваянием самого себя; боюсь, я, сама того не сознавая, своим выпадом задела застарелую рану, спрятанную в глубине души владыки Лихолесья. Долго тянулось тяжелое молчание, только воздух потрескивал от напряжения, да где-то совсем глубоко тихо, чуть слышно звенела вода. — Твое имя, — наконец тихо произнес Трандуил, едва сдерживая рвущееся наружу бешенство. — Рози, — криво усмехнулась я. — Рози из Брыля. Не издав боле ни звука, повелитель лесных эльфов резко отвернулся и ало-золотым вихрем растаял в бесконечном ажурном витье подземных коридоров, ни разу не удосужившись обернуться назад. Из тела, кажется, выпили все силы, и оно, ничем не поддерживаемое, безвольным мешком с костями свалилось на неприветливый камень холодного пола. Беседа с эльфийским владыкой вновь окончилась ничем — вот только на это раз виной тому была лишь я одна.