Бесстрашная

В дрожащих отсветах факелов мягкие, зрелые черты эльфийского лица казались по-юношески яркими и резкими. Странное вдохновение, блестящее в уголках томных глаз, и эта туманная, хрупкая улыбка, готовая в любой миг исчезнуть, разрушенная легчайшим дуновением ветра, изменили повелителя Лихолесья до неузнаваемости. Мне казалось даже, что я вижу перед собой не короля, а его сына, а то и вовсе какого-то незнакомого мальчишку, подобно мне заплутавшего в чужих землях. И ни золотой венец, ни роскошные, расшитые самоцветами одежды, стекающие с царских плеч волнами изысканных складок, не могли вернуть гнетущую ауру величия, что всегда прежде тяжелым шлейфом тянулась за лесным владыкой. В это странное мгновение эльфийский повелитель выглядел как никогда человечно. — Кто такая Рози? — приглушенно спросил Трандуил. Настала его очередь играть на моих слабостях, и он, тихо торжествуя, упивался своим реваншем, с ловкостью мастера улавливая все оттенки моих переживаний, умело дергая за невидимые нити, спрятанные в закоулках мятежной души. — Прекраснейшая из всех девушек в Брыле, — безвольно ответила я, отчаянно борясь с нахлынувшими воспоминаниями. — Дочь землепашца, которая выглядела и держалась, словно королевна: летом, когда работала в поле, и зимой, когда носила подносы и стелила кровати в местной таверне; а когда она шла по улице, люди оборачивались и глядели ей вслед. — Была? — эхом отозвался повелителя Лихолесья. — Четырнадцать зим минуло с той поры, как ее унесла красная оспа. На лице мужчины застыло знакомое недоумение: не знавшим болезней, эльфам трудно было понять смерть от простого человеческого недуга. Когда он заговорил вновь, в его голосе мне послышалось то ли прохладное участие, то ли покровительственная жалость: — Она была тебе другом? — Я привыкла называть ее матерью, — с удивительной искренностью призналась я. Одинокая складка, словно уродливая трещина на дорогом фарфоре маски, залегла между бровями владыки, разрушив хрупкую иллюзию безупречного лица. Отвернувшись, Трандуил устало оперся спиной о невозмутимый камень жесткой стены, я же несмело, словно затравленный дикий зверь, приблизилась к железной решетке, лбом коснувшись щербатости кованых прутьев. — Со времен сотворения мира золотые олени были хранителями и стражами этого леса, — тихо заговорил бессмертный король, и я затаила дыхание, зачарованная тягучим звучанием его голоса. — Здесь они рождаются, здесь проводят юность. Там, где ступают их копыта, летом распускаются цветы, а на полянах, где они отдыхают, трава зеленеет ярче изумрудов. Потом их рога разрастаются так, что начинают путаться в ветвях деревьев, и тогда олени, преисполненные скорби, уходят на север и долго еще скитаются там, на пустошах у подножия Серых гор. Наконец, когда век их близится к концу, а шерсть тускнеет от горечи утраты, они опускаются к истокам Келдуина и уходят вниз по его течению, на юг, к берегам моря Рун, и никто из детей Эру не ведает, где заканчивается их путь. В наступившей тишине существовали лишь гулкий пульс, рваное дыхание и трепещущее чувство благодарности — благодарности за то, что своим рассказом он прервал череду мучительных воспоминаний, скорбной вереницей смущающих разум. — Я не знала. — Предание гласит, что когда последний из оленей покинет эти места, кромешная тьма укроет лес черными дланями, и ни один луч света не коснется боле крон осиротевших деревьев. Холод стянул горло, мешая говорить и думать. Казалось, будто легкие превратились в безжизненную пустыню, наполненную лишь шершавым, грубым песком да колючими ветками давно иссохших кустарников. — В той смерти не было моей вины, владыка, — чуть слышно, через силу прошептала я. Повелитель Лихолесья снисходительно молчал, давая возможность отстоять мою невиновность, но, видят боги, меньше всего на свете мне хотелось говорить сейчас, когда каждый звук крупинками мелкого песка расцарапывал горло. Даже для себя самой я уже не могла с полной уверенностью сказать, что невиновна — в груди засела едкая заноза необъяснимой вины, непрестанно напоминающая о своем существовании. И вновь струны лиры обратились моим спасением. Незаметно и все же неумолимо музыка становилась для меня вторым языком, а обыкновенные слова все чаще казались пошлы и неполны: они искажали мои мысли, выворачивая их наизнанку, видоизменяя и превращая во что-то совсем иное, отторгающее и чуждое. Нет двух путей добра и зла, Есть два пути добра. Меня свобода привела К распутью в час утра. То, что доныне средь людей Грехом и злом слывет, Есть лишь начало двух путей, Их первый поворот. Проклятье в том, что не дано Единого пути. Блаженство в том, что всё равно, Каким путем идти.* Молчание вновь опутало нас упругими стеблями дикого вьюнка, приветливо раскрыло белые бутоны тишины, пьянящие ненавязчивым медовым ароматом. Говорят, что всесилен освоивший древнее искусство имен, и каждый, кто назовется ему, окажется в его власти, навек расставшись собственным разумом и волей. Может статься, все это было лишь детской сказкой, но отчего-то я всей душой, всем своим естеством не желала открываться эльфийскому владыке. Вот только навряд ли смогла бы я соврать ему вновь, спроси лесной повелитель меня напрямую, и зреющее внутри противоречие готово было заживо разорвать меня надвое. — Но если не дано человеку познать добро и зло, то к чему же ему стремиться? Изумрудный взор затуманился, растворяясь в глубине далеких воспоминаний, и впервые с момента нашей встречи я осознала, как ужасающе стар был вечно юный король Трандуил, ощутила невыносимый груз давно почивших эпох, каменной грядой давящий на его плечи. — К свету. Люди обречены вечно тянуться к свету. — Жажда обрести недостижимое рождает лишь горе и скорбь, которые убивают тело и истощают душу. — Не слишком ли резки ваши суждения, владыка? Скорбь — это дар, что Эру преподнес своим младшим детям. Разве можем мы осознать все его помыслы? Ответом мне стал лишь задумчивый, отрешенный наклон головы. Повелитель лесных эльфов взглянул на меня, сосредоточенно, внимательно, будто видел впервые. Бушующее зеленое пламя утихло, затаилось, словно жаркие угли, тлеющие под слоем седой золы. Не знаю, сколько долгих мгновений бессловесной тишины успело кануть в небытие прошлого, когда король неожиданно вздрогнул, будто бы очнувшись от долгого сна, подарил мне последний малахитовый взгляд и ушел, как всегда, не прощаясь, тихо шелестя складками бархатных одежд. И я была искренне благодарна ему за это молчание. В полумраке бесконечных подземельев, глухо потрескивая, испуганно дрожали тусклые, скудные на свет факелы. Их желтые отблески танцевали на струнах лиры, а я лишь наблюдала, едва дыша, словно завороженная. Отчего-то стало холодно, и непонятная тоска затянула свою заунывную волчью песню, заставляя тело тревожно сжиматься и крепче кутаться в теплую шерсть колючего одеяла.