Бесстрашная

От автора. Естественно, я надеялась, что хотя бы летом у меня будут возможность и желание писать, но в той непростой ситуации, в которой я оказалась, моим единственным осмысленным желанием было найти где-нибудь мыло и веревку. Поэтому я выкладываю те несчастные две главы, которые нормально написаны и отредактированы (а не представляют собой бессвязный поток сознания автора), и вновь ухожу в реальный мир, будь он неладен. Я искренне люблю этот фанфик, и постараюсь побыстрее довести до ума свои черновики, но... У меня в жизни сейчас серьезные проблемы, и они никуда не денутся, пока я их не решу. А каждая глава — это около четырех часов кропотливой работы. У меня их нет. Искренне извиняюсь, благодарю за поддержку. В мутных сумерках тускло освещенных залов одиноким солнечным осколком мелькнул яркий сполох алого пламени. На краткое, едва уловимое мгновение повелитель Лихолесья запнулся, будто бы и не зная точно, какое имя вот-вот сорвется с бледных губ. — Тауриэль, — мягко окликнул он. Легким дуновением утреннего бриза красноволосая эльфийка, прямая и гордая, словно рукоять нуменорского клинка, выплыла из полумрака. Прирожденный воин, она не тратила зря ни движений, ни слов, и всегда была одинаково собрана, подтянута, в меру насторожена, в меру спокойна. — Да, владыка? — вопросительно прошелестела она, отводя пронизывающий взгляд своих не по годам мудрых, мутно-зеленых, будто вода в лесной реке, глаз. — Потрудись объяснить, почему твои подчиненные так халатно относятся к своим обязанностям? О чем они думают, допуская в подземелья посторонних? И по чьей прихоти заключенная превратилась в менестреля? На живом, подвижном лице главы стражников эмоции проносились неукротимым морским штормом, а чувства читались не хуже страниц открытой книги, но нежный женский голос оставался по-прежнему ровен и невозмутим. — Все действия моих людей совершены лишь по моему приказу и с моего дозволения, поэтому вся ответственность за их промахи и проступки лежит только на моих плечах. Я приму любое наказание, которое вы сочтете необходимым назначить, владыка. — Другого ответа я и не ожидал от тебя, Тауриэль, — устало вздохнул эльфийский король. — Ты можешь быть свободна. — Благодарю вас за ваше снисхождение. Бесшумная, как вечерняя тень, девушка быстро затерялась в вековой роще дворцовых колонн, и Трандуил отвернулся, не желая глядеть ей вслед. Жить ради своего народа, мучительно сгорая в огне собственной души, — такова судьба любой, чьи волосы полыхают всеми оттенками и переливами рубинового заката. Тауриэль жила долгом, дышала им, лишь в нем она существовала, и уже за это повелитель Лихолесья готов был возненавидеть главу лесной стражи. Просто она была слишком похожа. Влажный, прелый запах деревьев дарил столь желанное умиротворение, щедро наделяя трезвостью мыслей, эмоций и чувств. Владыка шел пешком, шел один, доверяя ногам самим выбирать дорогу в мягком ковре пестрых палых листьев. Гордые древесные стволы почтительно расступились перед своим королем, впуская его на затаившуюся в лесной чащобе поляну. Горечь тронула губы Трандуила насмешливой улыбкой: именно здесь долгих шестнадцать лун назад горстка эльфийских воинов, патрулируя границы, застала нелепую чужестранку, склонившуюся над бездыханным телом лесного хранителя. Каждый ее жест, каждое слово источало тьму, что приходит с юга, трусливо укрываясь в черноте пасмурной ночи, зябко кутаясь в пыльный плащ тревоги и сомнений. Однако повелитель Лихолестья, к собственному удивлению, все сильнее убеждался, что в девушке без имени не было зла; напротив, в глубине ее сумеречно-серых глаз мерцал затащившийся звездный свет, столь любимый старшими детьми Эру. Порою владыка готов был поклясться именем любого из Валар, что ему знаком был этот горделивый блеск ее взгляда, взывающий к самым далеким, затерянным в глубине тысячелетий воспоминаниям. Отблеск солнечного света мелькнул в глубине древесного сумрака, словно горестный призрак былого, явившийся лесному королю из туманной дали прошлого. Дрожащей, нетвердой рукой Трандуил провел по лицу, отгоняя непрошеное наваждение. Однако теплое сияние не было ни миражом, ни игрой больного воображения. На поляну, переступая степенно и горделиво, вышел совсем еще крошечный олененок с сияющей золотой шерстью. Распахнутые черные глаза глядели задумчиво, чуть отрешенно, не по-звериному осмысленно. Приблизившись, волшебное создание низко склонило голову перед эльфийским повелителем в жесте глубокого почтения, и владыке оставалось лишь принять эту безмолвную присягу. Белый мрамор пальцев коснулся пушистого золота лба, и даже сам лес умолк, наслаждаясь этой дивной гармонией. Наверное, именно в тот миг бессмертный монарх принял решение — оставалось лишь развеять последние сомнения, рваными клочьями серого тумана, затаившегося в дальних уголках его души. Никогда прежде абсолютная тишина подземелий не угнетала меня, однако сегодня в сгустившемся воздухе витал землистый, вяжущий аромат тревоги, из-за которого мысли начинали монотонно гудеть, а руки — тряслись от необъяснимого, смутного предчувствия. Струны натянулись, как нервы, заразились моей тревогой и, казалось, дрожали вовсе не от моих прикосновений, а от собственного страха и волнующего нетерпения. Глухие шаги вплелись в тревожную мелодию моей жизни, спутав все ноты, в мгновение ока перевернув мир с ног на голову, и я застыла, отчаянно силясь перевести сбившееся дыхание. Вековое каменное подземелье дрогнуло, всколыхнулось, откликаясь на эту мягкую, едва слышную поступь. И в глубине души я знала, кому суждено было выйти в тот миг из полумрака сводчатых коридоров, знала задолго до того, как смогла разглядеть его длинный, гибкий силуэт. Малахитовые глаза встретили меня незнакомым прежде выражением: в них не было ни бушующего пламени, ни леденящего мороза, лишь отрешенная рассеянность зеленого стекла. Лесной король молчал, молчала и я, пристально вглядываясь в резкие черты его лица и силясь понять, какое чувство они выражают. Догадка пришла неожиданно, и ее очевидность заставила меня тихо рассмеяться. — Порою тоска настигает даже самых хладнокровных из нас, не правда ли? Бесцеремонно вырванный из своих размышлений, повелитель Лихолесья взглянул на меня осуждающе, но беззлобно — кажется, он устал каждый раз сердиться на резкость моих слов. — Как всегда, не считаешь нужным обременять себя излишней тактичностью, — снисходительно произнес Трандуил, и невозможно было понять, вопрос это был или утверждение. — Не грустите, владыка, — мягко улыбнулась я. — Грусть вам не к лицу. Пальцы сами сплетали знакомый мотив, и мне оставалось лишь следовать за тихими переливами мелодии и нежным звоном струн: Зиял, иссякнув, страшный кладезь Тоски отверстой, Качались, ляская и гладясь Иззябшей шерстью. Рассвет холодною ехидной Вползает в ямы, И в джунглях сырость панихиды И фимиама.* Последние отзвуки песни растворились в темноте каменных сводов, и лишь тогда я заговорила вновь: — Моя мать всегда бредила югом. Она любила представлять себе дикие джунгли Харада, населенные такими существами, для которых нет имени ни в одном из северных наречий. А уж о гавани Умбар она знала не меньше тысячи сказаний, наизусть, от первой буквы до последней. Никто не умел мечтать так, как она. — Что стало с ней? — тихо спросил эльфийский король, хотя ответ знали мы оба. — С ней — ничего. Не стало ее самой, — бесстрастно произнесла я. — Это было давно. Так давно, что расплывчатые воспоминания уже не могли потревожить эту застарелую рану.