Вернуть свою жизнь

      Ночной город навевает на него тоску, а может, и что-то большее — сродни отчаянию и безразличию к собственной жизни, смешанных с необходимостью эту самую жизнь продолжать, и даже нарочно выбранная брюнетка за его плечами не может поднять утраченного настроения. Никлаус, стоя у большого офисного окна, с равнодушием наблюдает за жизнью опостылевшего ему Нью-Йорка и пытается успокоить собственное сердце, отчего-то набирающее бешеный ритм.       Нет, не от близости стройной и молодой девушки, обнявшей его сзади и прижавшейся к нему грудью, а от нахлынувших вдруг воспоминаний.       Потому что сегодня ровно год, как Кэролайн исчезла из его жизни. Своего рода дата, пусть и нёсшая с собой боль и разочарование и вынуждающая раз за разом проклинать женщину, похоронившую его сердце и лишившую его души. А ведь он старался. Старался научиться жить и даже позволил себе серьёзные отношения, которые неминуемо должны были перерасти во что-то большее.       Его девочке нужна была мать, и чем взрослее она становилась, тем сложнее ему было справляться с ней.       А может, причина была вовсе в другом?       Наверное. Поэтому Клаус и не торопился домой, всё чаще задерживаясь на работе, в ресторане, да просто в постели с чужой женщиной. Чужой... Нет, не чужой, ставшей для него намного ближе, чем все остальные, но всё-таки во всем проигрывавшей... Кэролайн.       — Мне пора домой, Клаус. Не отвезёшь? — брюнетка выпускает задумчивого мужчину из объятий и недовольно хмурится, замечая его полное равнодушие. Опять он не услышал её слов, опять он витает в облаках и предаётся воспоминаниям, с которыми, увы, было сложно бороться. И ей это порядком надоело, но упускать такой шанс как минимум глупо. Так что она смирится с его странным поведением и этой непонятной ностальгией, порой отбирающей его у неё.       — Вызови такси, Луиза, — шепчет, даже не оборачиваясь, и продолжает всматриваться вдаль, будто пытаясь разглядеть на улицах единственный силуэт, давно потерянный, но не забытый.       — А ты?       — Не переживай, я тоже поеду домой. Скоро. Просто хочу побыть один. — Она согласно кивает и, взяв сумочку со стола, покидает кабинет. Набирает номер такси и проклинает бывшую своего любовника, которая умудрялась даже через столько времени вставать у неё на пути.       Да, он вернётся домой, но уже далеко за полночь и встретит разъярённую сестру, которая иногда сидела с ребёнком, заменяя няню и отца, всё реже общающегося со своей дочерью.       — Ты знаешь, который час? — девушка старается говорить шёпотом, но, как назло звонкий голос, подправленный гневом и негодованием, разлетается по всему дому и отскакивает от высоких потолков роскошного особняка. А ведь Хоуп давно спит, укаченная заботливыми руками тётушки. Тётушки — не отца.       — Я был занят, Бекс. Дел по горло, — Клаус устало подходит к бару и наливает себе приличную порцию коньяка. Выпивает. Одним махом. И вновь тянется за бутылкой.       — Может, хватит? Хоуп нужен отец, а не призрачный, приходящий под утро папаша, — она смело вырывает бутылку из его рук и вздёргивает подбородок, готовая идти до конца в этом споре. Ужасный характер, но сложно не заметить истину в её словах. Вот только как признаться самому себе, что именно дочь является причиной такого поведения, ведь именно из-за неё он и не торопится домой. — Ник, что происходит? — Ребекка снижает тон и сочувственно смотрит на брата — такого грустного сегодня и как никогда сломленного.       — Всё хорошо, сестрёнка. Разве не ясно? У меня замечательная жизнь, прекрасная девушка, любящая семья и единственная дочь...       — Которую ты старательно избегаешь, — она заканчивает фразу Никлауса и, наконец, догадавшись в чём дело, обнимает его, пытаясь поддержать и помочь. Хоть чем-то.       — Не говори глупостей, Бекка, — Клаус напрягается, ожидая её ответа, и грубо отталкивает, когда она всё-таки озвучивает его собственные мысли.       — Она напоминает тебе её, не так ли? Поэтому ты стараешься реже видеться с ней? — девушка, казалось, нисколько не обижается такой грубости и упрямо стоит на своём, прожигая брата пронзительным взглядом.       — Заткнись, Бекс...       — Да, Хоуп, всё больше становится похожа на мать, но она не Кэролайн, Клаус. Она твоя дочь и она не виновата в том, что её мать...       — Замолчи... замолчи. Хватит лезть в мою душу, — Клаус хватается за голову и остервенело рычит, в следующую минуту переворачивая стол за своей спиной. Потому что она права, потому что с каждым днём его девочка становилась всё больше похожа на жену и это выводило его из себя, заставляло избегать встреч с ней и рвало сердце на ошмётки.       Неправильно. Неправильно избегать свою дочь из-за грехов матери.       Ведь она действительно ни в чём не виновата.       И ненависть к Кэролайн ни в коем случае не должна была касаться Хоуп. Слишком грязные руки у этого чувства.       Из-за поднявшегося шума сверху раздаётся плач ребёнка, и Ребекка тут же дёргается, готовая побежать к племяннице.       — Я сам, Бекка, — Клаус перехватывает её за запястье и быстрым шагом направляется наверх, проходит в комнату своей дочери, освещённую лишь слабым светом ночника и нежно берёт ребёнка на руки.       Целует. Ласково. В светлую макушку и лишь сильнее прижимает напуганную криками девочку, шепча успокаивающие слова и не замечая скупых слёз, скользнувших по небритым щекам.       — Прости, прости меня, Хоуп...