Вернуть свою жизнь

      Стены большой, совершенно лишённой окон комнаты обиты белоснежным войлоком и её... слезами. Пропитаны отчаянием и местами разрисованы кроваво-бордовыми мазками, которые специально не стирались и служили лишним напоминанием её непослушания. Рубиновые когда-то брызги засыхали и темнели от времени, глубоко въедаясь в пористую ткань и являясь доказательством его ярости и неукротимости в тот момент, когда Кэролайн находила в себе силы сопротивляться и вспоминала прежнюю свободную жизнь, отголоски которой даже спустя столько времени рождали в ней желание бороться с этим монстром.       Напрасно.       Ведь он всегда был на шаг впереди.       Ослепляющая любовь, смешанная с болезненным обожанием, обидой и пониманием того, что она никогда не полюбит его, превращала его в самого настоящего зверя, и тогда он приходил к ней. Нет, не для того, чтобы поговорить или насладиться её обществом, а для того, чтобы подчинить, сломать и подстроить пленницу под себя.       И ему это удавалось, до тех пор, пока очередное воспоминание о Клаусе и дочери не вызывало в ней безудержного желания освободиться, и тогда она продумывала план побега, который всегда заканчивался очередным шрамом на прекрасном когда-то теле.       Он рисовал собственную историю.       Лишая Кэролайн надежды.       Так проходили дни, недели, месяцы...       Комната, лишённая не только солнечного света, но и часов, и даже календарей, и вообще любых намеков на течение времени, не давала ей узнать о количестве прожитых секунд в этом безумном мире, и Кэролайн искренне верила, вернее заставляла себя верить, что прошло совсем немного — не больше недели, и что скоро Клаус всё узнает и найдёт её.       Самообман.       Пустые и бессмысленные иллюзии, поддерживающие в ней последнюю надежду и заставляющие её терпеть этот ад.       А потом он принёс газету. Сунул ей под нос и с удовольствием наблюдал, как менялось её лицо, превращаясь в самую обычную безжизненную маску.       Потому что судя по дате выпуска издания она здесь совсем не неделю. И даже не месяц. А целый год...       Потому что её муж красовался на первой странице с какой-то молодой женщиной. Счастливый и улыбающийся. Такой родной и одновременно чужой.       Потерянный.       Для неё.       С того самого момента она умерла, превратилась в куклу и лишилась света. С покорностью приняла свою судьбу, и теперь даже воспоминания о дочери, которую она видела лишь несколько жалких часов, не вызывали в ней желание жить.       Ибо смерть казалась ей истинным освобождением.

***

      Она сидит напротив зеркала и всматривается в измученное и бледное от нехватки ультрафиолета лицо. Синие круги под глазами и спутанные неухоженные волосы, поблёкшие и лишившиеся когда-то золотистого блеска. Безразличный взгляд скользит по исхудавшей и осунувшейся фигуре, прикрытой открытым сарафаном, не скрывающим ни выпирающих от излишней худобы ключиц, ни многочисленных синяков, покрывающих фарфоровую кожу. Это следы зверя, который таким способом добивался своего. И если раньше он пытался выбить из неё любовь к Клаусу и новорождённой дочери, истязая и мучая хрупкое тело, то сейчас этой жестокостью он хотел вернуть ту — прежнюю Кэролайн, навсегда избавившись от этой куклы.       Мёртвая женщина его не интересовала.       Но и оживить её он уже не мог.       Тяжёлая металлическая дверь открывается совсем беззвучно, и в комнату входит высокий мужчина. Он старается не издавать лишнего шума и не спеша подходит к безмолвно сидящей девушке. Слегка касается сваленных прядей и, всматриваясь в отражение любимой женщины, кладёт руки на её хрупкие плечи.       Ноль реакции и спокойный стук сердца.       Она уже не боится: ни боли, ни смерти, ни земного ада, который несут эти изящные мужские руки.       — Ты всё ещё не готова?       — Как видишь, — безразличный тон и пустой взгляд, направленный на него. Он устал от этого, но избавиться от неё — значит похоронить мечту, слишком больно.       — Я помогу тебе, Кэролайн.       Он заставляет её подняться и неторопливо снимает с неё одежду. Нежно касается открытых участков тела и с презрением к самому себе рассматривает труды своих рук.       Но даже в таком виде её тело возбуждает и рождает в нём желание овладеть ею. Поэтому он и разворачивает девушку к себе спиной, слегка наклоняет и, приспустив брюки, резко входит в неё.       — Ты всегда такая сухая, милая, — он прерывисто шепчет между толчками и опять делает ей больно, сжимая тонкие запястья заведённых за спину рук.       Но, кажется, ей уже всё равно. Разом больше, разом меньше. Какая разница?       Привычный стон, слетевший с его губ, и тёплая сперма, стекающая вниз по бедру.       За год и к этим ощущениям она привыкла тоже. Как и к его члену внутри, как и к его горячим губам, как и к его переменам настроения.       — У тебя сегодня День Рождения, Кэри, — он разворачивает её к себе и заботливо поправляет белокурые локоны, обрамляющие до сих пор красивое лицо. — Какой подарок ты хочешь?       — Ты знаешь.       — Прости, но это не в моих силах, — он тянет её в сторону душа и наполняет ванну тёплой водой. Так заботлив и так нежен, что ей хочется закричать, вновь возродив в нём зверя.       Потому что так было легче ненавидеть.       И так можно было приблизиться к смерти.       Кэролайн пожимает плечами и покорно садится в приготовленную им воду. Обхватывает колени руками и закрывает глаза, когда он начинает намыливать ей волосы.       — Я хочу, чтобы ты умер, Деймон.       — Знаю, — да, её слова причиняют боль, но он не доставит ей удовольствия увидеть это. — Но ты должна молить Бога, чтобы со мной ничего не случилось, иначе никто. Слышишь? Никто. Никогда. Не найдёт тебя. Мне правда жаль, Кэри. Но я могу принести тебе торт. Со сливками, как ты любишь.       Тонкие губы изгибаются в вымученной улыбке, и Кэролайн, содрогаясь в беззвучном смехе, прячет лицо в ладони.       Сколько ещё лет она здесь пробудет? И почему никто не ищет её?       — Ты устала, любовь моя. Пожалуй, нам стоит отменить ужин. Жаль, ведь я приготовил прекрасное ризотто. Представляешь? Сам. Хотел сделать тебе приятное, — его руки массируют дрожащие плечи, а потом с силой сжимают их, потому что терпение начинает заканчиваться. Всего одно усилие, и она навсегда исчезнет из его жизни, впрочем, как из жизни этого Клауса.       Потому что он устал бороться с её безразличием.       — Я могу убить твою дочь...       Кэролайн резко застывает и даже не дышит, пытаясь распознать в его голосе нотки фальши. Впервые он пугает её этим.       — Ты не посмеешь, Деймон, — лишённый оттенков голос звучит металлом, и он улыбается, наконец обнаружив в сломанной кукле нужный механизм. Ещё один винтик, и кукла воскреснет.       — И твоего мужа... Подумай над этим, Кэролайн.       Он медленно поднимается с колен и, ополоснув мыльные руки чистой водой, направляется к двери.       — Через час ты должна быть готова, милая.       Уходит, слегка хлопнув дверью и оставляя застывшую девушку обдумывать свои слова.       Даже не догадываясь, что этими угрозами он возродил её, как и желание вернуть свою жизнь любыми способами.