Вернуть свою жизнь

      Ей больно дышать. Так больно, что при каждом вдохе она морщится и отчаянно хватается за горло, которое будто скручивает спазмом. Потому что этот воздух непривычен ей, потому что эта свобода оказалась куда более болезненной, чем она думала. И потому что этот мир, от которого она отвыкла за год заточения, был не знаком ей и казался абсолютно другим. Чужим и враждебным.       Ей нужно просто привыкнуть.       К свежему весеннему воздуху и прохладному ветру, ласкающему разгорячённое от быстрой ходьбы лицо. К полной луне, светившей со звёздного неба и кое-как освещающей ей путь. К звукам ночи, окутавших её с ног до головы и заставляющих лишний раз вздрагивать. К полумраку ночного леса — пугающего её своими тенями и силуэтами.       Ей нужно просто привыкнуть к свободе.       Отпустить липкий страх, вонзающий зубы в сердце, и прекратить каждый раз при очередном звуке оборачиваться и молить Бога, чтобы это был не Деймон. Кто и что угодно, только не он. Ведь в этой жизни не было монстра страшнее, чем этот озабоченный ублюдок, превратившей её в тень.       Деймон...       При очередном воспоминании о нём она, не обращая внимания на смертельную усталость и ломоту во всём теле, ускоряет шаг и чуть ли не бежит. Всё вперёд и вперёд. Всё быстрей и быстрей. Пока зубы не начинают стучать от ночного холода, а всё возрастающая дрожь не сковывает мышцы, заставляя её раз за разом запинаться, иногда падать, царапая колени о сухие сучья и пачкаясь в холодной земле, местами усыпанной мёртвыми листьями.       И лишь посиневшие и дрожащие губы не сбавляют ритм и упорно шепчут одно и то же слово.       Домой... домой... домой...       Может, это единственное слово, наряду с воспоминаниями о семье, заставляющее её не останавливаться и не опускать руки. Не закричать в голос и не зарыдать от отчаянья.       Потому что она абсолютно не знает, где она. Не знает, где люди и как ей выйти к городу. Деймон слишком удачно выбрал место её ада и он был слишком прозорлив, чтобы она, обыскав дом, так и не обнаружила ни телефона, ни карты, ни ключей от машины. Ни-че-го. Будто дом этот был его маленьким миром, в котором у неё не было шанса на побег. Будто дом этот был построен для неё и ради неё. И лес вокруг. И отсутствие даже намёка на цивилизацию. И пустота за бревенчатыми стенами.       Здесь было не менее страшно, чем там, внизу, в подвале, где её жизнь каждый день висела на волоске и полностью зависела от настроения психа, возомнившего себя достойным её любви.       Психа, которого она убила собственными руками. Вот только сознание предательски отказывается в это верить, и Кэролайн, параноически оглядываясь, видит в каждом чёрном дереве силуэт Сальваторе.       Еле слышимый хруст ветки — и волна страха, вновь нахлынувшая на пленницу.       — Пожалуйста, отпусти, — хрипит она и, не обращая внимания на слёзы, заполнившие глаза, упрямо идёт вперёд. Шаг, ещё один, пока, в очередной раз оглянувшись, она не оступается и не падает на и без того расцарапанные колени.       Всхлипывает. От боли. А больше от отчаяния, и, опираясь на ладони, пытается встать. Бесполезно. Попытка за попыткой, словно ребёнок, желающий сделать первый шаг, но усталость и истощение оказываются сильнее и тянут её к земле, а Кэролайн позволяет себе расплакаться, вцепиться поломанными ногтями в землю и прижаться лбом к холодной почве.       Только бы не потерять надежду. Только бы найти сил.       — Клаус... Пожалуйста. Где ты? Клаус... Я больше не могу. Пожалуйста.       Он слишком далеко, Кэролайн. Так далеко, что даже крик твой не достигнет его ушей. Тебе не на кого надеяться.       И она понимает это. Плачет, всё громче и громче, и обессиленно падает на бок, тут же переворачиваясь на спину и чувствуя холод земли через ткань наспех наброшенного пиджака.       Плевать, что этот ночной морозный воздух постепенно пробирается под кожу. Плевать, что ей нельзя останавливаться и нужно идти дальше, найти помощь и как можно быстрее попасть домой. Плевать, что выдуманный образ дочери постепенно тускнеет в сознании и перед глазами остаётся расплывчатое звёздное небо и бесформенная луна, такая же далёкая, как и её дом.       На всё плевать.       Потому что она так устала и хочется просто поспать. Хотя бы минуту. Одну минуту, а потом она продолжит путь. Обязательно, ведь ей надо возвращаться домой.       К Клаусу.       И дочери.       — Я сейчас... я вернусь, Ник... Потерпи... — это даже не похоже на человеческую речь, скорее на шорох сухих листьев, и Кэролайн закрывает глаза, представляя родной дом, новорождённую дочь и мужа. Такого тёплого, улыбающегося, любящего и ждущего её возвращения. — Я просто немного посплю. Минутку...       Любимые образы постепенно пропадают, и её дыхание становится спокойнее, размереннее, мышцы расслабляются и деревенеют, позволяя холоду пробраться в вены и замедлить ток крови.

***

      В полупустой комнате тихо. Два кресла и стол: большой и массивный, с разложенными на нём бумагами, лампа, дающая яркий свет, и часы, отсчитывающие каждую её секунду, проведённую в этом месте. Больше ничего: ни картин, ни цветов, никаких придающих уют вещей. Быть может, потому, что эта комната не была частью домашней обстановки и являлась рабочим кабинетом Аларика Зальцмана — следователя, а по совместительству штатного психолога, настоящего профессионала и фанатика своего дела.       Наверное, ей повезло, вот только она так не думала, ведь этот человек, сам того не ведая, оттягивает момент возвращения домой. Лишает её скорой встречи с семьёй и задаёт слишком много разных вопросов, впрочем, так и не получая ответов. Ни на один из них.       Звук шагов за дверью, и Кэролайн, сидящая в удобном кресле, непроизвольно сжимает ноги и утыкается взглядом в сцепленные на коленях, перебинтованные руки.       Очередной разговор, а если честно, то допрос, не приносящий никаких результатов и не проливавший свет ни на её имя, ни на её жизнь, ни на её странное появление в этом мире... Ведь она вернулась из ада.       — Итак, миссис Незнакомка, у вас не появилось желание поговорить со мной? — высокий мужчина заходит в кабинет и добродушно улыбается, мельком взглянув на вдруг сжавшуюся женскую фигуру.       — Мне нужно домой...       — Я уже это знаю. Если честно, кроме этих трёх слов, я больше ничего от вас не слышал... Послушайте, вы могли бы сказать хотя бы ваше имя, мне неудобно обращаться к вам. В конце концов, это же элементарные правила вежливости, — его речь однотонная и размеренная, без резких звуков и ноток недовольства. Потому что перед ним явная жертва. Кого? Маньяка? Террористов? Домашнего насилия? Множество вопросов и, увы, абсолютное молчание и тайна.       — Кэролайн...       — Ну вот, уже лучше, Кэролайн, моё имя вы уже знаете, — нельзя быть настойчивым, и Аларик переводит тему, прожигая её бледное лицо задумчивым взглядом. — Чем быстрее вы позволите мне помочь вам, тем быстрее поедете домой. Всё зависит от вас. Курите? — он достаёт пачку сигарет из кармана рубашки и протягивает наконец поднявшей голову девушке.       — Нет, спасибо.       — Я тоже. Бросил год назад, но до сих пор осталась привычка носить их в кармане.       — Послушайте меня, мне нужно домой...       — Кэролайн. — Но она прерывает его взмахом руки и отрицательно мотает головой.       — Я задержана?       — Нет, нет, ни в коем случае, — он опять улыбается и вновь удивляется её упрямству и настойчивости. Её силе и загадочности. Её сломленному, но не умершему духу. Кто-то хотел её убить, нет, не физически — морально, но, судя по её поведению, так и не смог.       — Тогда почему вы меня здесь держите? — в обычно настороженном взгляде появляется сердитый блеск, и Кэролайн подаётся вперёд, сжимая руками подлокотники кресла. Почему этот упрямец не слышит её? Ведь ей действительно надо домой.       — Хорошо, Кэролайн, я буду с вами честен, — Зальцман берёт одну из многочисленных папок на углу стола и начинает её листать. — При осмотре на вашем теле обнаружено двадцать восемь ножевых ранений, четыре из которых абсолютно свежие. Они были зашиты непрофессионалом, а это значит, что вам не была оказана медицинская помощь. Я не буду говорить о многочисленных гематомах и выявленных при рентгене переломах рёбер...       — Я сама нанесла себе порезы, а переломы и синяки от моей неуклюжести. — Ложь. Откровенная и безнадёжная, отчего Аларик снисходительно улыбается и потирает ладонью лоб. За кого она его принимает? Двадцать лет работы следователем, десять психологом.       — Вот как? Может, тогда вы сами зашили порезы? Особенно те, что на спине?       Кэролайн кивает головой и отгоняет знакомый уже страх, вызванный нахлынувшими воспоминаниями.       Она никогда не признается, что убила человека. Никогда и никому.       Потому что до сих пор не смогла принять это и поверить в то, что она — Кэролайн Майколсон — смогла убить, пусть даже самого дьявола.       Потому что Кэролайн Майколсон не убийца.       Нет, нет и нет.       И чем отчаянней она пытается утаить правду, тем больше Аларик склоняется к версии о домашнем насилии. Либо эта девушка слишком боится мужа, друга, любовника, либо слишком сильно его любит.       — Послушайте, Кэролайн, вам ужасно повезло, что вас обнаружили. Если бы не туристы, вас уже не было бы в живых. Переохлаждение организма, плюс его истощение. Я хочу помочь вам, хочу понять, что заставило вас ринуться ночью в лес, что заставляет вас скрывать правду и, конечно, кто это всё сделал с вами. Он должен быть наказан. По закону.       "Он уже наказан", — думает про себя Кэролайн и ещё упрямее сжимает губы, давая понять, что не произнесёт больше ни слова.       — Что ж, раз вы не хотите со мной сотрудничать, то как я смогу вам помочь?       — Просто отпустите меня, — она меняет тактику и умоляюще смотрит на Зальцмана, стараясь не выдать своего волнения и считая секунды до его ответа.       Пожалуйста.       — Извините, я не могу. Для начала я бы хотел помочь вам. А для этого вы должны быть откровенны со мной. Вы согласны, Кэролайн? Согласны сотрудничать со мной? — Её обречённый кивок и стук в дверь, прервавший его речь. В кабинет заглядывает молодая девушка и манит Зальцмана пальцем, что-то шепча ему на ухо, когда он поспешно к ней подходит.       — Хорошо, Мадлен, не давайте скучать Кэролайн. Я сейчас вернусь.       Аларик уходит, а Мадлен широко улыбается и подходит к столу, всматриваясь в открытую папку. Она кидает беглый взгляд и не придаёт значения вставшей со своего места и медленно подходящей к ней девушке. И только лишь когда Кэролайн, сдержанно улыбаясь, встаёт рядом и тоже заглядывает в папку, как можно более незаметно протягивая руку к лампе, Мадлен понимает, что она задумала.       Но у Кэролайн уже был опыт, и она с удивительной скоростью хватает со стола лампу и с размаху бьёт по голове испуганной девушки.       Иногда внешность ангела бывает обманчива, особенно когда ангел преследует лишь одну цель — вернуться домой. Как можно скорее.       — Прости, — Кэролайн перехватывает оглушённую от удара девушку и осторожно опускает её на пол. Слишком мало времени и слишком призрачны шансы, поэтому, осторожно уложив Мадлен, она бросается к двери, за которой её ждёт свобода, отобранная сначала Деймоном, а потом Алариком.       Домой.       Домой...