Вернуть свою жизнь

      Этот вечер особенный для него, в этот вечер он пытается реанимировать растоптанное женой сердце и вернуть привычную для себя жизнь — жизнь до её предательства. Жизнь, в которой не было боли, обиды и ненависти, в которой он был счастлив и дышал полной грудью. Пора. Пора взять себя в руки и забыть, найти в себе силы двигаться дальше, хотя бы ради дочери.       Его Хоуп.       Никлаус сидит на диване и впервые за долгое время берёт в руки карандаш и блокнот. Раньше он любил рисовать, в основном Кэролайн, но теперь у него есть Хоуп — маленькое чудо, которая, он знает, никогда не бросит и не оставит его. Которая не опустится до уровня бессовестной матери и не обманет, не растерзает его любовь и воскресит былой свет в нём, безжалостно погашенный лживой дрянью.       — Смотри, Ник, — Ребекка, сидящая на ковре и играющая с ребёнком, тепло улыбается и поправляет задравшееся платьице у старательно воздвигающей из кубиков пирамиду девчушки. Она проводит по её светлым волосам и, не удержавшись, притягивает Хоуп для поцелуя.       Действительно, этот вечер особенный. И не только на себя не похожим, обычно угрюмым и задумчивым Клаусом, ставшим вдруг спокойным и умиротворённым, будто бы смирившимся с болезненной правдой, но и семейной обстановкой, а также лёгкостью и улыбками наполненной атмосферой. Сегодня Ребекка счастлива и с нескрываемым восторгом наблюдает за племянницей и её отцом, сосредоточенно рисующим что-то в блокноте. Это так необычно — чувствовать уют в этом доме.       — Твоя дочь будет архитектором, я уверена, — Ребекка помогает Хоуп встать и с умилением наблюдает, как та ловко добегает до отца и, смешно сморщив носик, обнимает его колени своими ручками. Клаус для неё всё: и папа, и мама в одном лице, ведь бедной крохе не дано познать тепло материнской груди и нежность прикосновений маминых рук. И даже любящая тётя Ребекка, как бы она ни старалась и сколько бы ни помогала брату, никогда не сможет заменить девочке мать.       А других женщин в его жизни не было, ведь Луиза так и не смогла понять и смириться с призраками прошлого. Впрочем, он и не старался её вернуть.       Он справится. Один.       — Моя девочка, — Никлаус откладывает принадлежности и с широкой улыбкой берёт ребёнка на руки, осыпая её нежными поцелуями и вызывая этим заразительный звонкий смех, который заставляет засмеяться обоих взрослых.       Лишь бы это никогда не заканчивалось.       Лишь бы счастливые улыбки никогда не сходили с их лиц, а грустные воспоминания испарились, как зимний снег под ярким солнцем.       Но громкий звук дверного звонка вмиг прекращает семейную идиллию, и Ребекка удивлённо смотрит на брата. Слишком поздно для гостей, да и гостей-то в последнее время здесь не бывало.       — Ты кого-то ждёшь? — она поднимается с пола и, получив отрицательный ответ от Ника, идёт к двери, а потом, открыв её, застывает на месте, изумлённо глядя на незваного гостя, вернее гостью. — Кэ-ро-ла-йн?!..       — Здравствуй, Бекс, — девушка обнимает себя за плечи и ожидает хоть какой-нибудь реакции от опешившей и будто онемевшей родственницы — ведь она вернулась. Вернулась целой и невредимой, поборов множество трудностей и выжив в аду. Не единожды преступив закон и взяв на себя тяжкий грех.       Ради Клауса.       Ради дочери.       Ради семьи.       И пусть он помолвлен с другой, наверняка попросту забыв её или устав ждать, но теперь, когда она здесь, всё наладится. Может быть. Вот только обидно, что муж так быстро отказался от её поисков, а ещё быстрее нашёл ей замену. Нечестно и так больно. В то время как она боролась за каждую минуту, пытаясь выбраться из клетки и вернуться, он строил личную жизнь и развлекался с другой.       Почему?       Наверное, они и сейчас вместе.       — Бекс... — Кэролайн вытягивает шею, слыша звонкий смех своей дочери и пытаясь рассмотреть хоть что-нибудь за спиной Майколсон. Забывает дышать и чуть ли не падает в обморок от напряжения и нахлынувших слёз. Её дочь так близко. Всего лишь в нескольких метрах. Что значат эти жалкие метры, когда она преодолела мили, когда она вернулась с того света. Но Ребекка, словно защищая их уютный мир, упорно стоит на месте и не сдвигается ни на шаг, даже когда Кэр умоляюще шепчет "пожалуйста".       Что тут вообще происходит?       — Нииик! Ниик! — Ребекка, наконец, справляется с удивлением и уже более зло смотрит на сжавшуюся от нетерпения девушку. Похудевшая, бледная и неухоженная, в поношенной, на размер больше кофте и потёртых джинсах. Видимо, любовник оказался не столь заботлив и богат, как Никлаус. Что ж, она сама сделала выбор, и в этом никто не виноват. — Ник, к тебе гости.       И Кэролайн прикусывает губу. До крови. Так, чтобы справиться с эмоциями и не дать сердцу разорваться от приближающегося счастья. Пусть, пусть он предал её, выбрав себе другую и отказавшись от проблем в поисках пропавшей жены, но она всё исправит, перекроит, перелатает. Ведь она сильная. Ведь она и не с таким справлялась.       А в это время Клаус, не снимая довольной улыбки, с дочерью на руках направляется к двери, отчего-то ощущая смутное предчувствие и отгоняя прочь нашёптывающую не ходить туда интуицию. Будто бы только подойдя к двери он испытает горькое разочарование и вновь похоронит в себе воскресшую надежду на счастливую жизнь, к которой он так долго шёл всё это время.       Его шестое чувство не ошибается, и Клаус, как и Ребекка до этого, застывает. Широкая улыбка медленно сползает с вмиг побледневшего лица, и гнетущая тишина окутывает всех троих плотным туманом.       Это неправда.       Этого попросту не может быть.       Потому что на крыльце стоит его жена — бывшая, решившая, что имеет право так просто вернуться в его дом.       — Ребекка, забери ребёнка, — Клаус приходит в себя первым, и не спуская взгляда с жены, пристально смотрящей на дочь и готовой сорваться с места, чтобы хотя бы прикоснуться к ней, перекрывает ей дорогу в дом.       Он не совершит ещё одной ошибки и не позволит Кэролайн ворваться в их жизнь, ведь теперь ей не было здесь места.       — Клаус...       — Заткнись... — Кэролайн дёргается, словно от пощёчины, и быстро стирает с глаз выступившие слёзы. Потому что она никогда не слышала в голосе мужа столько презрения. Потому что она никогда не ощущала такого дикого холода от его взгляда, пропитанного ненавистью. Потому что она никогда не видела его таким чужим.       За что?       — Ник...       — Пошла прочь отсюда, — он делает несколько шагов вперёд, вынуждая её отойти назад, и брезгливо скидывает холодную худую руку, схватившую его за рукав. Так, будто бы грязнее и противнее её прикосновений может быть разве что прикосновение отвратительной твари.       Впрочем, она и была тварью, бросившей собственного ребёнка ради своей похоти.       Истинная мать не сделала бы такого.       — Что происходит? — Кэролайн уже еле держится на ногах: от усталости, от голода и внутреннего напряжения, готового забрать у неё остатки сил и выкинуть из реальности, и только дочь за этой самой дверью не даёт ей сдаться и пойти на попятную, поддавшись слабости.       Господи, всего лишь несколько метров.       — Тебе ли не знать, дорогая, — его слова полны яда, уничтожающего её надежду. И Кэролайн уже не сдерживает слёз отчаяния. Чужой. Совсем чужой. Её Клаус никогда не был таким.       Если бы она знала, что её Клауса уже давно нет.       — Убирайся, Кэролайн, иначе я вызову охрану, — он морщится, демонстративно окидывая её взглядом, и собирается зайти в дом, как девушка предпринимает последнюю попытку попасть внутрь. Одного несильного толчка хватает, чтобы откинуть её назад и заставить упасть. Кэролайн не замечает искры жалости, лишь на секунду промелькнувшей в холодном и надменном взгляде мужа, и пытается быстро вскочить на ноги, чтобы не дать ему захлопнуть двери.       Напрасно. Даже эта недолгая борьба забирает у неё много энергии, и она, пошатываясь, подходит уже к закрытой двери. Плачет навзрыд, прижимаясь лбом к деревянной поверхности и умоляя впустить её. Хотя бы на минуту. Просто увидеть свою дочь. Минуту.       Пожалуйста...       Наверное, она простояла бы так всю ночь, стуча в дверь и призывая Клауса, если бы не вызванные им охранники, в довольно грубой форме выпроводившие её за ворота.       Никто не слышит её слов.       Никто не видит её горя.       Никто не поможет в её отчаянии.       И даже Клаус, молча наблюдающий изо окна за этой картиной и захлёбывающийся в отравляющей сердце ненависти и злости, не спасёт ту, что когда-то была его любимой женщиной.       Слишком поздно.