Вернуть свою жизнь

      Его разрывает на части, мнёт, терзает, рушит, комкая ненависть, презрение и обиду, безразличие и любовь в один огромный пылающий шар, жгущий грудную клетку и заставляющий его рушить мастерскую, в которую он пришёл, чтобы успокоиться. Никлаус рычит, словно раненый зверь, и хватает мольберт, в следующее мгновение с сухим треском ломая его об стол. И лишь когда в запылённой за год комнате остаются одни обломки и полный хаос, Клаус устало оседает на пол, опираясь спиной о стену и рассматривая свои исцарапанные руки.       Как она только посмела вернуться и прийти на порог его дома?       Спустя год ворваться в его жизнь, будто ничего и не было. Не было этой терзающей сердце боли, не было её жалкого предательства, не было её молчания и его скупых слёз в минуты отчаяния, когда одиночество ощущалось так ярко, что хотелось вырвать собственное сердце, которое, как назло, продолжало чувствовать.       Как она позволила себе смотреть в его глаза и в глаза своей дочери — преданной, покинутой, оставленной своей родной матерью?       Ненавидит. Как же он её ненавидит. Клаус обхватывает голову руками, будто пытаясь сжать её и выкинуть воспоминания об их встрече, но перед глазами стоит потерянный вид Кэролайн и её умоляющий взгляд; в ушах звенят отчаянные просьбы впустить её и показать дочь; в сердце горит необъяснимое чувство, сочетающее в себе весь спектр человеческих эмоций, среди которых ярко выделяется лишь одно: ненависть. И только лишь на самом дне, глубоко-глубоко, под плотной толщей отвращения, еле теплятся отголоски прежней любви — той самой, что ещё не была отравлена её поступком.       Несмелый стук в дверь вырывает его из этого безумия, и Клаус молча наблюдает, как в комнату входит притихшая Ребекка. Конечно, она всё слышала и пришла проверить, всё ли нормально. Какая ирония — младшая сестра приглядывает за старшим братом, как будто он мог сломаться и натворить глупостей. Нет, Бекс, только не теперь, когда внутри горит огонь ярости, а кровь отравлена презрением к лживой шлюхе, думающей, что ей до сих пор тут рады.       — Что-то случилось? — Никлаус медленно поднимается с пола и, отпинывая попавшийся под ноги кусок порванного холста, подходит к сестре. А Бекка не говорит ни слова по поводу разрушенной мастерской, прекрасно понимая состояние брата и не осуждая его за это. Всё-таки ярость лучше, чем тихое и обезоруживающее молчание.       — Нет, просто я пришла предупредить, что мы с Хоуп едем в парк, — она пожимает плечами и уходит, как всегда слыша вслед одни и те же слова, чтобы она взяла с собой охрану и не смела подпускать Кэролайн к ребёнку, если та вдруг появится на горизонте.       Потому что он слишком хорошо знает Кэролайн Майколсон.       Тёмные очки и накинутый капюшон толстовки, на этот раз более подходящей по размеру, но всё-таки ужасно смотрящейся на исхудавшей фигуре. Кэролайн всё время сидит на одном и том же месте, примерно в ста метрах от детской площадки, где почти каждый день бывает её дочь. За неделю пристального наблюдения за домом Клауса Кэролайн, не без помощи Катерины, конечно, узнала распорядок дня своей девочки, основным пунктом которого был выход на свежий воздух в городской парк, где у неё была возможность пообщаться с другими детьми.       И ни разу рядом с ней она не видела Клауса, скорее всего занятого делами или просто возложившего эту обязанность на свою сестру. Впрочем, не это было самым главным, а то, что при них постоянно была охрана. Двое мужчин, словно чёрные вороны, кружившие вокруг двух блондинок и яростно выполнявшие приказ босса охранять их от Кэролайн.       Разве такое возможно? Ребёнка... от собственной матери.       Трудно сказать, зачем она приходит сюда, как и то, зачем она раз за разом возвращается к воротам особняка, где её никогда не пускают и неизменно прогоняют, как прибившуюся бездомную собачонку. Трудно сказать, почему она до сих пор верит, что сможет справиться с этим, ведь за все эти дни она не продвинулась к своей цели ни на шаг, медленно сгорая в нетерпении и безнадёжности пробиться сквозь стену отчуждённости, хотя бы для того, чтобы поговорить и выяснить всё.       Оправдаться и доказать, что она ни в чём не виновата.       Всё бесполезно, потому что её крики сотрясают пустой воздух, и ей уже никто не верит.       И этот парк является единственной возможностью увидеть дочь, пусть и издалека.       — Какого чёрта ты сидишь, Кэролайн? — рядом приземляется Катерина, держащая в руках стакан с колой и смотрящая в даль, где на качелях задорно смеялась Хоуп, раскачиваемая любимой тётей Ребеккой. — Так ты никогда не добьёшься своего. Почему бы тебе просто не заявиться к нему на работу и не разнести всё к чертям?       — Я не могу, Кэт. Пост охраны в здании тоже предупреждён.       — Ого, подруга, да ты настоящая преступница... — для Катерины это шутка. Для Кэролайн — очевидная истина, и девушка поёживается от смеющегося взгляда брюнетки. Если бы она только знала. Знала, что эти руки действительно убили человека и навсегда замараны в ярко-алой крови Деймона, а Кэролайн и есть преступница, уже не раз преступившая закон и наверняка разыскиваемая. Ведь Аларик не мог так просто оставить её побег. Вопрос был в том, как много у неё оставалось времени, чтобы вернуть свою жизнь и насладиться воссоединением семьи.       Впрочем, кроме её имени и, быть может, отпечатков пальцев, у этого Зальцмана всё равно ничего не было.       — Ладно, пошли. Попытка — не пытка. Что толку сидеть, так, по крайней мере, ты увидишь её ближе, — Кэт хватает её за руку и смело направляется в сторону Ребекки, увлечённо играющей с ребёнком и не замечающей ничего вокруг. — Тех двух я беру на себя. Быть может, ты успеешь поговорить с Беккой. Зайдешь с другой стороны, пока я их отвлекаю.       И Кэтрин ускоряет шаг, чтобы обогнать подругу и первой прийти к цели.       — Привет, Бекс, — она мило улыбается и пытается подойти ближе, на что охрана сразу реагирует и встаёт между ними, загораживая ей вид и заставляя Кэтрин встать на носочки и вытянуть шею для того, чтобы поговорить с Ребеккой. — Тебе не кажется, что игнорировать мать Хоуп не совсем правильно? В конце концов, она вернулась к ней.       — Перед этим бросив... — поправляет её Ребекка и скрещивает на груди руки, с вызовом глядя на подружку Кэролайн и отвлекаясь от играющей в песочнице девочки. Когда-то они общались тоже, пока их мир не раскололся надвое, расставляя их по разные стороны, ведь Кэтрин, несмотря на поступок подруги, осталась верна ей, а Ребекка была солидарна с братом. Может, потому, что была всё это время рядом с ним и переживала боль от предательства наравне?       — Может, у неё были на это причины? Ты не подумала об этом, блондиночка? Отвали от меня, — уже охраннику, который, наступая на неё, заставляет её отойти назад, говорит Кэтрин. — Ещё один шаг и я выцарапаю тебе глаза. И тебе тоже, — она тыкает тоненьким пальчиком в лица мужчин, всё больше привлекая к себе внимание насмешливо глядящей на неё Ребекки и давая возможность Кэролайн бесшумно подкрасться к ребёнку, оставленному без присмотра. — Только тронь.       Отличный спектакль и реалистичная ярость на лице, когда один их охранников вежливо берёт её за предплечье.       — Ну сейчас я вам устрою...       А Кэролайн в это время склоняется над играющей крохой, стараясь рассмотреть родные черты. Но, как назло, слёзы, плотной пеленой застилающие глаза, искажают реальность и позволяют увидеть только мутный образ родной дочери, доверчиво смотрящей на незнакомую тётю и принимающей её ласковые прикосновения.       — Боже мой, Хоуп, — Ребекке хватает пары секунд, чтобы добежать до племянницы и с силой оттолкнуть утонувшую в новых ощущениях Кэролайн. Потому что впервые за всё это время она прикасалась к своей дочери. Хоуп... — Куда вы смотрите, идиоты?       Один их охранников стремительно реагирует и, скинув с себя цепкие пальчики скандалившей с ними Кэтрин, подбегает к опешившей от такой грубости Кэролайн и заламывает её руки, тянувшиеся к ребёнку.       — Бекка, прошу, выслушай меня. Я не сбегала, слышишь?! Я не бросала свою семью, поверь мне. Я не виновата ни в чём. Он забрал меня. Слышишь? Бекс, прошу... — Кэролайн, удерживаемая мужчиной, захлёбывается в слезах и пытается освободиться от железной хватки профессионала, в то время как Ребекка, взяв ребёнка на руки, быстрым шагом направляется к машине. — Бекка, пожалуйста, выслушай меня.       Наконец, когда Майколсон с малышкой на руках скрывается в салоне автомобиля, Кэролайн обречённо затихает и даже не двигается, когда мужчина отпускает её и вместе с другим охранником идёт следом за своей хозяйкой.       — Почему меня никто не слышит? Почему? — шепчет она, когда Катерина подходит к ней и обнимает, стараясь поддержать подругу и с нескрываемой злостью глядя вслед отъезжающему внедорожнику. Ну и стерва же эта Майколсон. Теперь она понимает, почему Кэролайн до сих пор не могла поговорить с ними, потому что её попросту никто не слушал.       — Потому что это Майколсоны...       — Как и я, — Кэролайн вдруг прекращает рыдать и подносит пальцы к губам, будто стараясь почувствовать свою дочь, которой касалась лишь минуту назад.       — Кэр, что это значит "он забрал меня"? Кто забрал? Почему ты не можешь рассказать мне? — а в ответ лишь молчание и упрямо поджатые губы. Она ещё не готова рассказать ей правду. — Что ты задумала? — обеспокоенно спрашивает Кэтрин, замечая решимость на бледном лице подруги и... пугаясь этого.       — Я знаю, как до них достучаться.       — И как же?       — Нарушив закон, — Кэролайн безразлично пожимает плечами и сбрасывает обнимающую её руку.       Преступлением больше, преступлением меньше. Какая разница? Если это поможет ей вернуть семью.