Вернуть свою жизнь

      Вряд ли ты прислушиваешься к здравому смыслу, когда тебя загоняют в рамки и вынуждают действовать более рискованно, более смело, более отчаянно, цепляясь за единственный шанс добиться своей цели. Неважно каким методом, неважно через что переступая и уже не задумываясь о последствиях.       Её не слушали, игнорировали и презирали, не подпуская к дочери и не давая возможности объясниться, будто бы она и была главным врагом для их когда-то счастливой семьи. Но ведь это не так, ведь она ни в чём не виновата. Не виновата в том, что этот год ей пришлось провести в аду, не виновата в том, что её тело, искромсанное и изуродованное, принадлежало другому, не виновата в том, что у Хоуп всё это время не было матери, а Клаус утонул в своей обиде и ненависти.       Она ни в чём не виновата.       Тогда почему ей не давали шанса?       Скоро она узнает ответы на все вопросы.       Кэролайн молча сидит в машине, вглядываясь в темноту улицы и не решаясь выйти наружу, будто бы только сделав шаг во мрак, она уже не вернётся назад. Вдалеке, за деревьями, маячат тусклые огни фонарей, освещающих подъездную дорогу к особняку Майколсонов, но до этого освещённого острова ещё предстоит добраться: сквозь ночь, высокий забор, ненадёжную дверь на заднем дворе, у которой, как она помнит, всегда заедал замок, а это единственная возможность попасть внутрь. Только бы Клаус не сменил все замки в доме, потому что иначе её шансы добраться до Хоуп уменьшались ровно на половину.       — Ты уверена, Кэр? Всё-таки это противозаконно, — Кэтрин, сидящая за рулём, пытается прочитать эмоции на лице подруги, но тёмная ночь позволяет рассмотреть лишь блестящие глаза, кажущиеся такими большими на осунувшемся лице и горящие каким-то внутренним огнём...       ...Решимостью.       — Да. Мне пора. Не жди меня, не хочу вмешивать тебя в это, — Кэролайн вымученно улыбается и сама тянется, чтобы обнять единственного человека, искренне желающего ей помочь, даже несмотря на то, что между ними так и не произошло откровенного разговора. Потому что Кэролайн боялась даже думать о прошлом, проведённом в клетке, не то что говорить о нём. Это сложно, действительно сложно — признаться самой себе, что та светлая и правильная Кэролайн умерла вместе с Деймоном в том проклятом подвале. И теперь осталась лишь чёрствая оболочка, отвергнутая миром и движимая лишь одной целью — добиться справедливости и вернуть семью.       И, быть может, потом она научится жить с этим. Смирившись.       Первый шаг сделан, и Кэролайн, зябко поёжившись от ночной прохлады, оглядывается назад, провожая отъезжающий автомобиль взглядом. Теперь она одна. Впрочем, не впервой.       За десять минут она преодолевает расстояние до дома, не встретив по пути ни одной машины и стараясь прижиматься к высокому забору, огораживающему большой участок, принадлежавший Клаусу. Пару минут стоит за углом, пристально наблюдая за воротами и слушая, как сердце набирает ритм, а в лёгких почти не остаётся воздуха от волнения. Ни души.       Остаётся молиться Богу, чтобы охрана не была столь бдительна в два часа ночи, иначе её план обречён на провал. Кэролайн накидывает капюшон и крадучись пятится назад, подальше от ворот и поближе к противоположной стене, выходящей на задний двор, где насажены кустарники и располагается бассейн, а также застеклённая веранда с тем самым замком, который как раз и заедал.       Выбрав удачное место, где высокое дерево прислоняется к забору, она с лёгкостью забирается на него и, свесив ноги, пару раз вздохнув и почему-то вспомнив детство, спрыгивает вниз, чуть ли не закричав от дикой боли, когда сломанная под её тяжестью ветка куста проходится по спине жалящей полосой.       Кэролайн шипит, дотрагиваясь до раны и чувствуя тёплую кровь на своих пальцах, но, опустив футболку, которая тут же прилипает к спине, продолжает двигаться дальше. Вокруг никого, и девушка, постоянно оглядываясь, быстрым шагом пересекает лужайку, обходит бассейн и прижимается к холодной поверхности стеклянной двери, чтобы хоть как-то успокоить сбившееся дыхание.       Ей так страшно. Очень. Одной. Будто бы это и не её дом, и не её муж, и не её дочь, за которой она и пришла.       — Пожалуйста, — шепчут дрожащие губы, когда Кэролайн кладёт руку на дверную ручку и проворачивает её, слыша характерный щелчок. Улыбается. Облегчённо — Клаус так и не сменил замок. Быть может, с её ухода ничего и не изменилось.       Особняк погружён в темноту, и Кэролайн застывает, прислушиваясь к тишине и озираясь вокруг. Ни звука, ни движения, ничего, как будто здесь и нет никого. Как будто они знали, что она придёт, и просто уехали. Забрали Хоуп и в очередной раз оставили её ни с чем.       И внутри зарождаются смутные сомнения, что всё действительно слишком просто. И отсутствие охраны, и лёгкость, с которой она подобралась к дому и, тем более, вошла в него.       Вот только желание забрать свою дочь оказывается сильнее каких-то интуитивных предостережений, и Кэролайн бесшумно пересекает гостиную, поднимается по лестнице и по памяти идёт по коридору именно к той двери, где должна была быть спальня Хоуп, ведь она лично обустраивала её для будущего ребёнка.       Остаётся пара шагов, и девушка замирает, закрывая глаза и тяжело дыша. Сейчас, сейчас она увидит свою девочку, прижмёт её к груди и впервые за этот год почувствует запах своего ребёнка.       Кэролайн опасливо открывает дверь, заходя внутрь и чувствуя характерный аромат детской смеси и присыпки, но тут же недоуменно останавливаясь на месте. Разве в детской не должен гореть хотя бы ночник? Хоть какой-нибудь источник света. Дети боятся темноты. В темноте монстры.       И как в ответ на это, в комнате загорается яркий свет лампы, заставляя Кэролайн, привыкшую к темноте, беспомощно зажмурить глаза и с ужасом осознать своё положение. Потому что здесь нет дочери, здесь есть только сидящий в кресле Клаус, в одной руке сжимающий стакан, а в другой пистолет.       Не её муж — чужой.       — Знал, что ты придёшь... — он делает большой глоток и буравит застывшую девушку надменным и холодным взглядом. Замечает видимые изменения в ней: исхудавшую фигуру, утомлённое и бледное сейчас лицо, поникшие плечи. Только глаза остались теми же, что и год назад. Такими же красивыми и чистыми, что совсем не сочетается с её грязной и лживой душой. — Скажи, Кэролайн, неужели ты думаешь, что я настолько глуп? Или ты судишь меня по своему любовнику?       Его губы кривятся в презрительной усмешке, и Клаус демонстрирует ей пистолет.       — Я жду тебя уже второй день, Бекка рассказала мне про парк.       — Выслушай меня, Клаус... — она делает шаг вперёд и натыкается на стену ненависти и злости в его взгляде.       — Ещё один шаг, и я за себя не ручаюсь. Ты проникла на частную собственность, дорогая, и, думаю, не для того чтобы просто поговорить. Учитывая это, я имею полное право тебя застрелить. Защищая свою дочь, конечно, — ни один мускул не дёргается на его лице за время этой речи, и Кэролайн не веря смотрит на когда-то родного человека. Неужели убьёт? Вот так просто. Даже не задумываясь. — Хотя у меня есть другой вариант — позвонить в полицию и рассказать о воровке, проникшей в мой дом. Думаю, лет пять тебе обеспечено. Довольно лёгкий способ избавиться от надоедливой дряни.       Она вздрагивает от таких слов и мотает головой, отказываясь верить в действительность, в которой собственный муж мечтает от неё избавиться. Что ж, это не удалось Деймону, так может ему...       — Это и мой дом тоже, а ты до сих пор мой муж...       Её прерывает его громкий издевательский смех, будто забивавший в неё гвозди и заставляющий желудок сжаться от дурного предчувствия.       — Мы разведены, Кролайн. Давно. Ты не пришла на три заседания, и судья посчитал правильным развести нас без согласия и присутствия второй стороны. Плюс к этому — ты лишена родительских прав. Как жаль, правда?       Клаус с нескрываемым превосходством смотрит, как бывшая жена хватается за грудь и глубоко дышит от услышанной только что новости. Она никто в этой жизни. Пустое место. Ноль.       А Клаус всё продолжает смеяться. Уже тише, с пьяными нотками в голосе и отводя взгляд в сторону. Потому что столько боли на лице жены, уже бывшей, он вряд ли когда видел, и потому что ненависть к ней не могла погасить простую человеческую жалость.       — Почему ты не искал меня?       — Что? — он прищуривает глаза, пытаясь сфокусировать взгляд на её фигуре и подаваясь чуть вперёд, чтобы различить её бесцветный голос.       — Почему ты позволил ему забрать меня, Ник? Почему ты поверил в то, что я сбежала?       И Клаус весь напрягается, до побелевших костяшек сжимая стакан в руке, пока не слышит треск стекла и не чувствует первые капли алкоголя на своей ладони, пробирающиеся через образовавшуюся трещину.       — Я? Позволил? Что ты мелешь, Кэролайн? Не стоит переваливать на меня свою вину. Это ты сбежала с ним, поддавшись своей похоти. Сколько? Сколько ты с ним встречалась и водила меня за нос? Сколько раз ты отдавалась ему, а потом делала вид, что любишь меня? Ты великолепная актриса, дорогая. Лживая шлюха, — он с бешенством вскакивает с кресла, пугая Кэролайн и вынуждая её отступить к стене, тем самым увеличивая расстояние между ними. Она не сводит глаз с пистолета в его руке, но продолжает говорить:       —Если бы ты только знал, что я пережила за этот год.       — А я? — Клаус обрывает её. Резко. Агрессивно тыкая в её сторону пистолетом. — Что бы чувствовала ты, Кэролайн, когда я бы предал тебя и оставил родную дочь? А что чувствовала Хоуп, не зная материнского тепла? Ты хоть представляешь?       — Я не оставляла вас.       Её выдержка пала, и она переходит с шёпота на крик, стирая слёзы, скользнувшие по щекам и выдающие её отчаянье. Ну почему он не верит ей? Почему делает так больно? Разве мало того, что она уже пережила?       — Хваатит, хватит!!!.. — Клаус исступлённо кричит, словно от мух отмахиваясь от её слов, и достаёт из кармана брюк смятый и потрёпанный лист бумаги, который в следующую секунду летит ей в лицо. — Может, и это не ты писала?       Он изгибает брови, ожидая, когда она дрожащими руками расправит лист и вопьётся взглядом в собственный почерк.       Письмо. То самое, написанное Деймону и ставящее жирный крест на их отношениях. Как давно это было? Ещё когда она была не знакома с Клаусом. Кажется, на третьем курсе колледжа, когда она решила, что Деймон тянет её книзу и без него ей будет намного лучше.       — Ну как? Вспоминаешь? Ты оставила его на кровати в больнице, перед тем как трусливо сбежать со своим любовником. И как он? Наигрался тобой?       А Кэролайн не может произнести ни звука, захлёбываясь в рыданиях и уже с трудом различая слова, адресованные вовсе не Клаусу, но решившие её судьбу и положившие конец её счастливой жизни. Она прикрывает рот ладонью, пытаясь справиться с нахлынувшей истерикой и чувствуя, как грудь разрывает на ошмётки от понимания этой ситуации.       Как же зло надсмеялась над ними жизнь.       — Давай же, Кэролайн, расскажи мне по старой дружбе, как у тебя с ним было, — Клауса несёт всё дальше и он уже не сдерживает ярость, клокочущую внутри. Подходит к ней ближе и вырывает листок бумаги, посеревший от времени. — "Прости, я долго думала, прежде чем написать это письмо. Я долго думала, прежде чем решиться сделать это, но всему приходит конец, как и нашим отношениям..." Продолжать? Или ты помнишь свои слова? А?       Но не получив никакого ответа, Клаус зло сминает злосчастное письмо и откидывает его в сторону, обращая всё своё внимание на рыдающую девушку. Он чувствует трепет жалости далеко внутри, но не поддаётся ей и со всей желчью говорит:       — Интересно всё же, чем он лучше меня? Богаче? Успешнее? Или, быть может, интереснее? А может... может, он умеет то, что не умею я? А, Кэролайн? Наверное, он куда лучше трахал тебя, раз ты с такой лёгкостью отказалась от своей дочери.       — Перестань, прошу. Это письмо я писала Деймону.       — Ах, вот как его зовут. Деймон. Красивое имя, — его речь, полная сарказма, режет по ушам, и Кэролайн закрывает их ладонями, зажмуривая глаза и проваливаясь в пропасть отчаяния, постепенно проникающего всё дальше, всё глубже, въедаясь в мозг и распространяясь по венам. Это на самом деле больно, когда тебя не слышат и не верят тебе. — Ну, что же ты молчишь? Расскажи мне. Что в нём такого, раз ты отказалась от нас. Расскажи, как он тебя трахал, дорогая. Давай же, не стесняйся, здесь все свои.       Клаус грубо хватает её за запястья, вынуждая открыть глаза и посмотреть на себя. В его глазах сейчас нет ничего, кроме ярости и обиды за то, что ему предпочли другого.       — Ну же, любовь моя, покажи мне. Может, он был более груб и тебе это нравилось? — он резко расстёгивает молнию её толстовки, поддаваясь желанию наказать ту, что без жалости растоптала его сердце, и, не обращая внимания на слабое сопротивление, стягивает с неё эту вещицу. Всё сильнее прижимает к стене и хватает Кэролайн за ворот футболки.       — Пожалуйста, перестань, ты пьян, Ник. Хватит, — Кэролайн пытается бороться и отчётливо чувствует запах алкоголя, списывая его поведение на действие виски. Потому что её муж никогда бы не сделал этого. Нет, она отказывается в это верить. Она хочет запомнить его прежним: любящим и нежным. Так вёл себя только Деймон, когда в очередной раз доказывал ей свою власть.       Деймон... И она безвольно опускает руки, до этого сжимавшие кулак Клауса. Воспоминания о нём возвращают её в ад, где сопротивление заканчивалось ещё большей болью. Сейчас она боится того же.       — Только не делай мне больно, — Кэролайн уже не смотрит на искаженное от ярости лицо мужа, опустив безучастный ко всему взгляд на свою грудь, где Клаус, глубоко дыша, с треском разрывает футболку.       А потом время останавливается, и он ошарашенно замирает, делая шаг назад и с открытым ртом рассматривая изуродованное тело жены, покрытое многочисленными рубцами разных оттенков, в зависимости от их давности. Самые свежие — те что под грудью и по бокам, нанесённые Деймоном незадолго до её побега, — ярко выделяются на белоснежной коже и улыбаются кривыми ртами с торчащими из них нитками вмиг протрезвевшему Клаусу.       Кэролайн не пытается прикрыться или поднять голову, чтобы узнать причину такой гнетущей тишины или увидеть реакцию мужа. Она лишь покорно стоит на месте, не чувствуя, как холод стены противно щиплет свежую рану, а сердце внутри рассыпается на мелкие крупицы, превращаясь в мёртвую золу и оставляя внутри пустоту.       И ей уже даже не страшно.