In one smiling

Джинхван тонет.       Песком сыплется меж ханбиновых тощих пальцев. Гнётся дугой до боли в спине от чужих холодных ладоней у себя на бедрах и глаза крепко зажмуривает, чтобы не видеть тёмные глаза напротив. Собственные запястья кусает, чтобы, не дай боже, не было слышно, и неосознанно запрокидывает голову, чтобы ханбиновы дрожащие горячие губы касались больше, чаще, ближе.       А младший сам еле цепляется онемевшими руками за края покидающего его сознания, но на деле чувствует под подушечками пальцев лишь мягкость бледной кожи на острых джинхвановых ключицах. И отказывается думать. Потому что неправильно. Потому что так нельзя. Но Ханбин плевать хотел, на самом деле.       Пока он может ловить частое дыхание Джинхвана губами, пока запоминает каждый миллиметр молочной кожи на ощупь - Ханбину все равно. Ему важно лишь чувствовать, как его тянут за волосы и целуют в ответ, отчаянно цепляясь тонкими пальцами за плечи. Важно слышать собственное имя среди срывающихся стонов и судорожных выдохов.       Ханбину важно чувствовать ту преданность, с которой Джинхван отдается ему без остатка и полностью и переплетает их дрожащие пальцы.       А Джинхвану лишь нужен взгляд, что напротив, от которого сладостью тянет низ живота и тело вдруг так странно реагирует. Нужны отчаянные объятия, которые рёбра так сильно сдавливают изнутри и снаружи, и обжигающее "хён", застрявшее горячим дыханием где-то на коже впалого живота.       Ханбин клеймит его ключицы, оставляет пунцовые кровоподтеки, записывает в разряды личного и неприкасаемого. Но Джинхван не отстраняется, не порицает, а лишь выгибается и сводит лопатки еще сильнее, подставляясь под влажные губы и буквально впитывая кожей тяжелое ханбиновское дыхание.       Из горла стоны сами по себе рвутся лишь оттого, что чужие руки прижимают так властно, так близко, заставляют чувствовать себя нужным. Оттого, что искусанная кожа на шее ноет, но старший просит еще. Оттого, что Ханбина всего трясёт и выгибает… И виной тому – Джинхван.