Донор

- Мама, ну посмотри, как я умею! – звонкий голос мальчишки разрезал вечерний воздух, словно мелодия, разбившая тишину. Качели, поддаваясь его движениям, протяжно скрипели – звук был похож на жалобный вой старых дверных петель, которые много лет не смазывали. Где-то вдали каркнула ворона, как будто откликнулась на его смех. Ему было уже почти пять – а это уже взрослый человек, между прочим, как он сам себе внушал. И хоть он был куда меньше ростом по сравнению с соседскими детишками, которые всегда пытались задирать его, он был проворным и крепким, напоминая чем-то маленького лесного зверька, привыкшего пробираться через густые заросли. Его щёки горели от восторга, а на лбу уже блестели мелкие капли пота. Казалось, что сумерки, медленно наползающие со всех сторон, были для него не важнее игры. Женщина на скамейке подняла голову, услышав его радостный крик. Сквозь густые кроны пробивались лучи заходящего солнца, отбрасывая золотые отблески на её тёмные волосы, и в этом свете они будто вспыхивали тёплым медным сиянием, как тлеющий уголёк в полумраке. Она невольно выпрямилась, словно тень тревоги заставила её податься вперёд и подняться с места, но тут же опустилась обратно, обхватив дрожащие запястья, унизанные тонкими браслетами с различными иероглифами. Их лёгкий звон отдавался в её голове громче, чем шум ветра. В этом мерцающем свете она казалась героиней картины, застывшей между реальностью и сном. Сидя под старым дубом, она казалась укоренённой в этом месте, как само дерево. Её глаза, тёмные и раскосые, смотрели не на сына, а куда-то сквозь него – вглубь полей, в пространство, где горизонт смыкался с землёй, и где серебрилась под лучами заходящего солнца река тонкой лентой, которая казалась границей, что она не могла пересечь. - Мама, а мы поедим мороженое, когда придёт папа? – вопрос сына, полный радостного нетерпения, выдернул её из потока мыслей. Она вздрогнула, словно вернулась из другого мира, и посмотрела на ребёнка. Качели раскачивались всё сильнее, и мальчик с упоением отрывал ноги от земли, разгоняя их всё выше. Его тонкая футболка, покрытая пятнами пота, прилипала к телу, но он всё равно не снимал её. Это была «папина футболка», и он любил думать, что выглядит в ней так же внушительно. Тёплый ветер, напоённый запахами травы и далёкого леса, бил ему в лицо, взъерошивая чёрные волосы мальчишки, играя с ними. Вечно непослушная чёлка лезла в глаза, мешая обзору и прилипая к вспотевшему лбу, из-за чего он щурился, превращая и без того узкие глаза в тонкие щёлочки. Он дул на неё короткими, нетерпеливыми вздохами, пытаясь отогнать как назойливую муху. А качели качались всё выше, и мальчик продолжал разгонять их так, будто пытался взлететь. Он отпустил одну руку, и пальчики потянулись к ветке, которая качалась прямо над ним, маня его к себе, как приманка на удочке. «Попробуй, достань!» - словно говорила ветка, и он улыбался, а в глазах азарт разгорался всё сильнее. - Ты упадёшь, качаться будешь если так сильно! – голос матери, со звонким восточным акцентом, прозвучал немного тревожно, но мальчишка лишь ухмыльнулся. Этот акцент он любил передразнивать – и делал это постоянно и с таким мастерством, что та порой не знала – смеяться ей или хмуриться. Она поднялась со скамейки, и её тонкий силуэт вырисовывался на фоне золотого заката. - Держись, пожалуйста, руками двумя, - повторила она, нахмурив тонкие брови. Её голос стал чуть строже, потому что она прекрасно знала, что сын унаследовал её упрямство и уж если решил дотянуться до ветки, то сделает это, несмотря ни на что. И всё-таки где-то в глубине души она молилась, чтобы он просто остановился. Но мальчишка не слушал. Его глаза продолжали гореть азартом, как две искры в ночи. Кажется, вся вселенная в этот миг сосредоточилась на ветке, покачивающейся над головой. И она манила своей недосягаемостью, бросая ему вызов, и тот просто не мог его проигнорировать. - Смотри, я достал! – завопил с триумфом он, вцепившись в ветку, и его голос разнёсся по вечернему воздуху, как крик победителя, восходящего на пьедестал. Его пальцы сжались на шершавой поверхности ветки, и он даже успел ощутить вкус победы, но природа решила иначе. Ветка, натянувшись, словно тетива лука, внезапно вырвалась из его пальцев и хлестанула по щеке с громким щелчком, словно само дерево решило отвесить ему пощёчину за такое отношение, наказав за самонадеянность. Удар был резким, щёка сразу загорелась острой и пульсирующей болью. Он вскрикнул, рефлекторно прижав ладонь к покрасневшему месту. Качели резко качнулись, уходя в сторону, и он чуть не вывалился, потеряв равновесие, но в последний момент успел схватиться обеими руками за верёвки, ударившись спиной о деревянное сиденье, издав тихий стон. - Просила держаться же двумя руками я, - мать с трудом скрывала раздражение, но в её голосе уже было больше беспокойства, чем упрёка. Она остановила качели, крепко взяв их за верёвки, и наклонилась к мальчику. Её тонкие пальцы мягко коснулись покрасневшего места на щеке. - Больно? - её голос стал тише и теплее, словно она боялась, что слишком громкие слова ранят его сильнее, чем ветка. Мальчик, ещё ошеломлённый, потирал ладонью пострадавшую щёку, и его глаза начали наполняться слезами. Но он сдержался, выпрямившись и глядя на мать с гордостью, будто боялся разочаровать её. Слёзы – это для малышей. Разве можно плакать из-за такой ерунды? - Нет, - пробормотал он, упрямо отводя взгляд. Ему нельзя было жаловаться, даже, несмотря на то, что ему всё-таки было больно. Он уже большой мальчик. Взрослый человек, как-никак. А взрослые таких пустяков даже не замечают. Мать тихо вздохнула, и её лицо озарила едва заметная улыбка. Она не стала его уличать, просто склонилась ниже и легонько чмокнула в щёку. Мальчик сразу же смутился, раскрасневшись, и начал ёрзать, отчаянно пытаясь вырваться из её объятий, но она крепко прижала его к себе, будто в попытке защитить от чего-то большего, чем просто злополучная ветка. Её руки сжались вокруг него, как якорь, удерживающий корабль в порту перед надвигающейся бурей. - Папа идёт, - мальчишка приподнял голову и выглянул из-за её плеча, прикрыв глаза ладонью от слепящего солнца, обжигающего горизонт огненной полосой. Он увидел высокий силуэт на фоне заката, двигающийся медленно и уверенно к ним. Сердце мальчика забилось быстрее, а в груди сразу разлилось тёплое, успокаивающее чувство, которое всегда сопровождало возвращение отца. Мужчина, заметив сына, остановился и распахнул руки, призывая его броситься в объятия. Женщина отпустила мальчика, и тот, словно стрела, развернулся и рванулся вперёд. Его маленькие ноги мелькали по траве, как крылья колибри, оставляя за собой едва заметный след, как комета на небе, но он не обращал внимания и бежал, как будто от этого зависела вся его жизнь. - Эй, цыплёнок! – прокричал отец, и его голос – глубокий и громкий, прокатился по полю, как раскат далёкого грома. Он расхохотался, когда мальчик с размаху врезался в него с такой силой, что тот едва удержался на ногах. Мужчина подхватил сына на руки и закружил его, как в вихре, пока тот звонко смеялся от радости, раскинув руки в стороны, будто птица, которая летит – высоко-высоко, выше всего на свете. Он даже закричал, пытаясь издавать звуки, похожие на клич птенца, который впервые почувствовал воздух под крыльями, и этот звук, полный счастья, казалось, мог растопить любой страх. - Ты летишь, мой орёл! – засмеялся мужчина, и его голос наполнил вечер теплом, как огонь, от которого оживает всё вокруг. Даже трава, казалось, зашуршала громче под дуновением ветра. - Скучал весь день по тебе он, - сказала женщина, подходя ближе. Её голос был тихий, но в нём пряталась едва заметная дрожь, которую выдавали только глаза. В них мелькнула тень – неуловимая, как мгновенная рябь на зеркальной глади воды перед бурей. Словно где-то за горизонтом, в тенях вечера, притаилась угроза, которую она не могла прогнать. Отец опустил сына на траву, и тот тут же отпрыгнул, забавляясь тем, как высоко летят клочки зелени из-под его пяток. Этот смех был живым, искренним и заразительным – таким, какой бывает только у детей, ещё не испытавших тяжести жизни. Мужчина, не глядя на мальчика, обхватил жену за талию и притянул к себе. Их взгляды встретились, и в них был безмолвный диалог, который невозможно было расшифровать. Слова были не нужны: все ответы и вопросы уже были отражены в их глазах. Он наклонился и поцеловал её. Нежно, но с той отчаянной привязанностью, которая возникает у людей, осознающих, что время – вещь ненадёжная. Его губы будто пытались передать ей уверенность, но она знала: это только видимость, только тонкий слой, скрывающий их общий страх. - Фу! – раздался громкий возглас мальчика, который, укрывшись в высокой траве, подглядывал за родителями, и его детский голос разорвал напряжённое молчание. Мужчина рассмеялся, но в этом смехе была нотка чего-то тяжёлого, скрытая за показной лёгкостью. Он выпрямился, его руки снова обвили талию супруги, и они немного постояли в тишине, как будто этим можно было каким-то образом защититься от чего-то, что маячило за горизонтом. Ветер, тихо шурша, пронёсся по полю, поднимая запах влажной земли и трав, и его холодные порывы быстро рассеяли остатки жаркого дня. Женщина поёжилась, но не от холода, а от ощущения, что невидимые тени крадутся к ним со всех сторон, скрытые за золотыми отблесками заката. Мальчишка продолжал бегать, и его смех звенел в воздухе, создавая контраст с тенью, что незримо нависала над родителями. Женщина наклонила голову и посмотрела на сына, который, забыв обо всём, просто наслаждался мгновением, как и подобает маленькому ребёнку. Её сердце сжалось от сладкой боли – этот момент был слишком хрупким, слишком коротким. - Не сказал ему ты? – спросила она тихо, почти не слышно, продолжая наблюдать, как мальчик уже вовсю развлекается с камешками у деревьев. Мужчина, казавшийся до этого уверенным и сильным, чуть сжал губы, а его крепкие руки вдруг ослабли. Тот самый вопрос, который они оба избегали, хотя прекрасно знали, что он не исчезнет сам собой. Он знал, что этот вопрос когда-нибудь будет задан, но всё равно не был к нему  готов. - Нет, - коротко ответил он, не выпуская её из объятий. – Он же ещё слишком маленький, чтобы понять. Женщина вздохнула, и её взгляд стал пустым, как ночь перед бурей, когда небо кажется слишком чёрным, а тишина слишком зловещей. Она в очередной раз посмотрела на своего сына, который прыгал вокруг, как пёрышко, следя за тем, как ветер гонит его тень танцевать по высокой траве. Он был таким живым и полным счастья, что трудно было поверить, что где-то за горизонтом может быть нечто большее, чем эта идиллия. И все эти моменты, когда он смеялся, когда они были вместе, она берегла как самую ценную часть своей жизни, зная, что однажды они могут исчезнуть, как утренний туман, оставив после себя только холод и пустоту. - А случится что-то если с нами? – её голос едва ли прозвучал, но мужчина всё равно услышал его. Вопрос завис в воздухе тяжёлым облаком, готовым обрушиться в любой момент. Она не могла больше скрывать этот страх. И это было слишком очевидно. - Если что-то случится… Крис позаботится о нём, - сказал он, и хотя его голос был твёрд, он звучал не так убедительно, как хотелось бы. В нём чувствовалось больше надежды, чем уверенности. – Ты знаешь, она сделает всё, чтобы он был в безопасности. Женщина кивнула, но этого было недостаточно. Этот ответ, хоть и давал ей некоторую уверенность, но не мог полностью заглушить её внутренние страхи. Она боялась, что, несмотря на всё, они не смогут защитить ребёнка от того, что в её жизни давно стало неизбежным. Потому что предателей клана всегда находят. Всегда находят и возвращают обратно, как трофей, от которого осталась лишь оболочка, лишая чести и всех благословений, а предателей крови ещё и жестоко наказывают, и их судьба куда страшнее, чем просто можно себе представить. Мальчишка, наконец, вернулся к ним, прервав мрачные мысли, и его лицо было красным от веселья и бега, а глаза сияли счастьем, и он прыгнул в её объятия, чтобы поделиться своей радостью. - Мама, смотри, как я быстро бегаю! – его голос был полон гордости, и на мгновение её сердце сновав сжалось от горечи, ведь она знала: эти моменты счастья были для него всем. А для неё… для неё они становились всё более хрупкими. - Молодец, - прошептала она, снова прижимая его к себе. Он был таким живым, таким настоящим, и в этот момент она чувствовала, как жить становится немного легче, хотя внутри её всю охватывал страх. А ещё он был беззащитным, и от этого понимания боль в её груди стала почти невыносимой. В этот вечер они сидели под деревом, с лицами, скрытыми в тени, но сердце у неё билось быстрее, чем когда-либо. Тревога просачивалась сквозь молчание. Она боялась, что этот мир, этот момент – всё может исчезнуть, как только они позволят себе забыть об угрозах, подкрадывающихся, как волки в ночи. Мужчина положил руку ей на плечо, и она почувствовала, как его тепло проникает в неё. Она знала, что он пытается передать ей часть своего спокойствия, часть своей веры. Но его тепло было лишь каплей в холодной реке её беспокойства, и этого было недостаточно, чтобы успокоить всё, что бушевало внутри. Она чувствовала: этот вечер – как последний тёплый день перед зимой. Мгновение, которое закончится, как только солнце опустится за горизонт. Рой пытался открыть глаза, но веки налились тяжестью, словно их придавили свинцовые пластины. Каждое движение требовало невероятных усилий, как будто даже его тело решило сдаться под весом усталости. Он лежал, пригвождённый к постели, не в силах пошевелить даже пальцами. Его слабость была тягучей и липкой – она пронизывала каждую клеточку, не оставляя ни капли энергии. В голове звенело, как в пустой металлической бочке, и в этом звоне его мысли унесло куда-то далеко – в те моменты, когда он был ещё маленьким ребёнком, а не тем мужчиной, который сейчас лежал в постели, напичканный донельзя лекарствами и витаминами, борющимися с развившейся анемией. Он был мальчишкой, совсем маленьким и беспомощным перед жизнью, погружающимся в давние воспоминания. Почему он вспомнил всё это? Почему именно сейчас? Почему прошлое не отпускает и никогда не умирает? Его память, израненная временем, хранила лишь фрагменты – осколки, слишком острые, чтобы их можно было сложить в цельную картину. Он пытался ухватиться за них, но они ускользали, как вода сквозь пальцы. Лицо матери… он не мог вспомнить его. Оно стёрлось из памяти, как старая фотография, на которую пролили воду. Но её голос остался. Её тихий и неуверенный голос с восточным акцентом звучал в его голове так, будто она стояла рядом. Она говорила редко, опасаясь, что её слова не будут услышаны. Рой вспомнил, как в детстве он смеялся над её акцентом, передразнивал, не замечая её боли. Он был слишком маленьким, чтобы понять, как каждое его слово ранит её, как взгляд её становился всё грустнее, но она никогда не упрекала его. Теперь он знал. Теперь он видел это ясно. Но извиниться уже было невозможно. Он сжал глаза крепче, желая заслониться от воспоминаний, но образы пробивались сквозь темноту. Её руки… он помнил их. Обвешанные тонкими серебряными браслетами, звенящими при каждом движении, они будто хранили в себе её душу. Эти руки, такие мягкие и такие хрупкие, казались единственным, что связывало его с прошлым. Вспомнился день, когда всё разрушилось. Огонь, запах гари, осколки стекла… Её руки, тянущиеся к нему, как якорь в бушующем море, были единственным, что он запомнил. А её глаза… Чёрные, раскосые, всегда живые – в последний раз он видел их мёртвыми, опустошёнными. Это был не сон и не кошмар. Это было страшнее любого кошмара. Отец… Его образ растворился в тумане времени, оставив лишь обрывки воспоминаний и слова других людей. Мадам Кристмас когда-то часто шутила, что Мустанги похожи друг на друга как две капли воды. Но теперь, спустя годы, Рой знал, что её слова не имели смысла и были просто злой иронией. Мустанги, которых он даже никогда и знать не знал, сгорели в огне на своей ферме, оставив только Кристину, от которой все отвернулись, и его самого. Боль. Всё, что осталось от прошлого – это боль. Его отец, умирая в больнице, шептал Кристине, чтобы она заботилась о Рое. А он, тогда ещё ребёнок, лишь кричал в отчаянии, чтобы отец поскорее умер и это всё закончилось. Почему всё это возвращается? Почему выжженные огнём образы всё ещё так ярки? Рой чувствовал, как тело снова погружается в сон, но мысли не отпускали. Они затухали, как свеча, оставленная на ветру. И в этом зыбком состоянии он снова почувствовал её руки – прохладные, хрупкие, те самые, что когда-то звенели браслетами. Её прикосновение было лёгким, как дуновение ветра, но оно вызывало тёплую дрожь. Мама… Он боялся открыть глаза. Боялся, что если сделает это, то всё исчезнет, унесётся вместе с воспоминанием, едва пробившимся сквозь боль и усталость, как только он вернётся в реальность. Но прикосновение стало настойчивее. Тёплый, лёгкий хлопок по щеке, и мир вокруг, казалось, дрогнул и раскачался, как лодка на волнах, а Рой снова почувствовал себя ребёнком, которого мать пытается разбудить перед завтраком. Где-то в коридоре послышался приглушённый шорох – наверное, Джитта проходила мимо, не решаясь заглянуть: горничная всегда двигалась бесшумно, особенно после того, как Риза велела никого не тревожить без нужды. Медленно и неохотно он приоткрыл глаза. Свет в комнате был тусклым, но даже этого хватило, чтобы резануть, как ножом, и на миг он ослеп. Всё поплыло, а затем замерло. Перед ним замаячил силуэт – тёмный и неподвижный. Сердце замерло: на секунду ему показалось, что прошлое всё же прорвалось в настоящее. - Я так устал… - выдохнул он в полудрёме, его голос звучал едва слышно, словно это была не жалоба, а слабый зов о помощи. Он говорил в пустоту, не осознавая, кто стоит рядом. Это был голос ребёнка, не желающего вставать в холодное утро. - Вот вообще не удивительно, - раздался низкий голос – слишком грубый, чтобы принадлежать его матери. Рой моргнул. Веки казались каменными, но тяжёлая пелена постепенно рассеивалась. Вместе с этим слабая боль пронзила тело, напоминая, как далеко он зашёл в своей изнурённости. Перед ним проступил силуэт. Всё чётче, всё яснее. И вдруг он понял: это был не призрак из прошлого, не его мать с её хрупкими руками и мягким взглядом. Это был его сын. Длинные чёрные волосы Трейна обрамляли лицо, их пряди слегка падали на скулы, перекрывая углы челюсти и касаясь плеч. Они напоминали мягкий шёлк, но щёлк давно забывший о прикосновении мыла и воды. В воздухе витал запах пота, смешанный с чем-то острым, напоминающим специи. Рой даже попытался отвернуться, но слабость не дала совершить даже это простое движение. Трейн наклонился ближе. Его руки – сильные, жёсткие, покрытые мозолями то ли от усердной игры на барабанах, то ли от частой дрочки – коснулись плеча Роя. Это прикосновение было таким чужим и странным после воспоминаний о маминых руках. Грубая сила против утраченной нежности. Как же быстро он вырос… Когда это произошло? Когда ребёнок, которому Рой обещал защиту, стал тем, кто теперь держит его, словно старого генерала, утратившего контроль над своим войском? - Эй, папаня? – повторил Трейн, слегка прищурившись. Черты его лица были мягче, чем у самого Роя, но всё равно узнаваемо похожими. Карие глаза сына блестели, как у того, кто пытался просчитать что-то непостижимое и собрать ускользающие кусочки головоломки. – Ты вообще слышишь меня? - Я… в порядке, - пробормотал Рой, не узнавая своего голоса. Он был чужим, хриплым, лишённым привычной силы. Усталость исказила его слова, сделала их тяжёлыми, как камни. Конечно, это была ложь. Ложь, которую он повторял столько раз, что почти сам в неё верил. Но сейчас она звучала слишком фальшиво, чтобы можно было её скрыть. Он хотел улыбнуться. Хотел доказать сыну, что всё под контролем. Но вместо этого слабость накатила новой волной, обрушившись на него, как ураган на хилый шалаш. Трейн поднялся, выпрямляясь. Его волосы слегка скользнули по лицу Роя, оставляя странное ощущение – тёплое, но далёкое. В каждом движении сына читалась сдержанная грусть, смешанная с какой-то внутренней решимостью. Он осторожно дотронулся до плеча Роя ещё раз. В этом жесте было что-то неловкое и одновременно сильное, будто Трейн знал больше, чем хотел показать. - Это самое… Тут Зиверс говорил, что ты должен больше отдыхать, - сказал он, глядя прямо в глаза отцу. Голос был тихим, но в этой тишине чувствовалось раздражение, как будто он заранее знал, что Рой проигнорирует все советы, как делал это всегда. Рой хотел что-то сказать, ответить, оправдаться, но слова застряли где-то в пересохшем горле, как пустыня после зноя, оставив после себя лишь неловкое молчание. Нечего ему было сказать. Он просто смотрел на сына, который стоял перед ним, сложив руки на груди, и казался одновременно серьёзным и раздражённым. Как будто судья уже вынес свой приговор, но по привычке выслушивает последнее слово. Тревога в глазах Трейна резала Роя сильнее любой боли. И как они дошли до этого? Когда мальчик стал сильнее? Когда тот, кого он поклялся защищать, превратился в человека, который теперь защищает его? Трейн снова чуть сжал его плечо – не столько для утешения, а сколько напоминания, что тот сам виноват во всём и что всё это было неизбежным следствием собственных решений Роя. Укор – лёгкий, но ощутимый. Затем сын выпрямился, скривив губы, и сделал шаг назад. Его фигура возвышалась над отцом, как тень – тяжёлая, непреклонная, как обвинительный приговор, от которого не сбежать. Он осуждал. Ну, конечно же, осуждал. Как могло быть иначе? Рой смотрел на него с измотанным, почти пустым выражением лица. Его долгожданный сын… Он больше не ребёнок. Он стал чем-то большим, прежде чем Рой успел заметить. - Что? Хочешь сказать, что поступил бы умнее? – наконец прохрипел Рой. Ему удалось выдавить слабую, но всё же ироничную улыбку, чтобы скрыть за ней укол боли. Сын фыркнул, чуть качнув головой, и уголки его губ растянулись в лёгкой усмешке – смеси пренебрежения и тепла, свойственной только ему. - Папаня, ты позволил этим вампирам отсосать у себя столько крови, что я удивляюсь, как ты вообще ещё разговариваешь. Конечно, я поступил бы умнее. По крайней мере, я, это самое, знаю, когда нужно сказать «нет». Эти слова вызвали смешанные чувства: раздражение и какое-то уважение. Он хотел ответить саркастически, но голос прозвучал слабее, чем он ожидал. - О, спасибо, господин «Совершенство», - хрипло сказал он, с усилием подняв взгляд на сына. Глаза зацепились за его длинные, неухоженные волосы. Они снова упали на лицо Трейна, вызывая новую волну раздражения – настолько сильного, что оно даже слегка оживило его: - Слушай, а ты не думал голову помыть? Мне ещё с твоими сальными патлами возиться не хватало, - пробормотал Рой, добавляя в голос тень прежней насмешки. Сын усмехнулся, и его взгляд мгновенно оживился, как будто именно этого он и ждал. - Ха, а ведь как раз собирался, - с притворной обидой отозвался он, откинув волосы назад театральным движением, словно позировал для рекламы шампуня. – Да только вот решил тут проверить, не помер ли мой дорогой папаня? А то, это самое, знаешь, можно было бы вообще и не чесаться и не бриться – траур как-никак, надо страдать и плакать, забыв о себе. - Траур тебе бы пошёл, - хмыкнул Рой. Его губы даже дрогнули в слабой ухмылке, но он всё равно пытался сохранить серьёзный вид. – Ты же обычно весь в чёрном ходишь. И в костюме будешь выглядеть даже вполне прилично. А знаешь, ты даже был бы шикарным плакальщиком. Сын не остался в долгу. - А из тебя выйдет отличный мученик, - мгновенно парировал сын, легко и привычно. Это была их старая игра, привычная, как дыхание. Но в его глазах что-то блеснуло другое – что-то тёмное и беспокойное, от чего у Роя вдруг заныло в груди. - Но знаешь, что обидно? – продолжил Трейн, прищурившись и наклонившись чуть ближе, так, что его грязные волосы снова скользнули вперёд, почти касаясь плеча отца. – Ты же ведь знал, что это плохо кончится. Рой отвёл взгляд. Конечно, знал. Как могло быть иначе? Но как объяснить мальчишке, что иногда выбора просто нет? Что есть моменты, когда ты вынужден идти на риски, жертвуя собой, потому что иначе просто нельзя. - Да, я знал, - наконец неохотно признал он тихо, почти шёпотом. Его голос был так слаб, что он надеялся, что Трейн этого не услышит. Но Трейн услышал. Медленно выпрямившись, он снова скрестил руки на груди. Но его взгляд изменился. Он стал рассеянным, оторванным от реальности. Глаза сына уставились куда-то в угол комнаты, как будто там развернулось что-то, видимое только ему. Опять этот взгляд... Рой даже затаил дыхание, наблюдая за сыном. Сколько раз это уже случалось? Трейн с детства был… странным. Иногда он мог внезапно замереть, смотря в никуда, будто провалившись в какой-то невидимый мир. Полностью отрешённый, он словно исчезал внутри себя. Учителя в школе просто сходили с ума, когда он так делал, думая, что с мальчиком что-то не так, и не могли понять, как с этим справляться. Вспомнить только ту историю в пятом классе, когда ему вызвали скорую, потому что кто-то решил, что у Трейна припадок. А потом оказалось, что мальчишка просто задумался, но слишком глубоко, чтобы самостоятельно вернуться в реальность. Но Мустанги давно привыкли. Они приняли это, как данность, как часть характера их странного мальчишки. Их сына, пугающего посторонних своей непохожестью. - Ну а ты-то сам чего такой хмурый? – нарочито громко спросил Рой, нарушая затянувшееся молчание. Он пытался привлечь внимание сына, выдернуть его из этого состояния. – Выглядишь так, будто только что узнал, что твоя любимая порнуха подверглась цензуре и теперь выходит с чёрными прямоугольниками в самых пикантных местах. Трейн моргнул. Его взгляд сфокусировался, словно он вынырнул из невидимого тумана. На лице появилась слабая, но успокаивающая улыбка. - Отлично, пап, – хмыкнул он, закатив глаза, и снова откинул голову назад с преувеличенной драматичностью. – Это самое… ты только что сделал мой день ещё лучше. Спасибо за эту великолепную картину в голове. - Ну, так кто там тебе больше всех нравится? Всё на русых заглядываешься? – подколол Рой, криво улыбнувшись, радуясь, что так быстро удалось вернуть сына к разговору, и приподнял бровь, стараясь выглядеть непринуждённым. Трейн присвистнул и облокотился на край кровати. - Вообще-то, на блондинок, как мой дорогой папочка, - протянул он, с притворной задумчивостью поднимая указательный палец, словно делая открытие вселенского масштаба. Его глаза, чуть искрившие озорством, скользнули по лицу отца. – А вообще, это самое, это не твоё дело. И, если честно, мне даже стрёмно только от одной мысли, что я обсуждаю это с тобой. Нормальные родители такую херню не несут. - Нормальные родители скучные, - парировал Рой, беззаботно пожимая плечами. Сухость во рту заставила его облизнуть губы. – Я надеюсь, ты предохраняешься? - Слушай, когда-нибудь я, может, и случайно стану папашей, - фыркнул сын, покачав головой. Его волосы снова упали на лицо, и он привычным, небрежным движением отбросил их назад. – Но сначала ты меня добьёшь своим полубредовыми умозаключениями. - Ах, значит, я всё ещё в бреду, да? – Рой хрипло рассмеялся, хотя смех больше походил на сдавленный кашель. Он заставил себя приподняться на локтях, и от этого движения сразу закружилась голова. Комната качнулась, как корабль на волнах, но он держался, стараясь не выдавать слабость. Не показывать, что тебе плохо – это ведь так по-мустанговски. - Это не я решил выглядеть, как какой-то новомодный вампир из бульварного чтива, - добавил он, и на губах мелькнула слабая усмешка. Трейн ухмыльнулся, вновь выпрямляясь и складывая руки на груди. В его взгляде мелькнула искра вызова – привычная, но всё равно заставившая Роя почувствовать лёгкий укол гордости. - Ну так что, у тебя вообще всё нормально с самочувствием? Или я, это самое, зря трачу своё время на мытьё головы ради твоих лекций? - Зря, - тут же подхватил Рой, ухмыляясь шире, хотя перед глазами на миг замелькали чёрные пятна. Сердце ещё старалось и качало кровь, но её не хватало. Это напоминало попытку ехать на пустом бензобаке. – Хотя голову ты всё равно помой. Ужасно, когда что-то сальное касается лица. Чем-то напоминаешь швабру. - Ха-ха, - фыркнул сын, резко повернувшись к двери. – Ладно, отдыхай, пап. А я пойду стану чистым и совершенным, чтобы соответствовать высоким стандартам нашего президента. - Не забудь про гель для душа, - бросил Рой ему вслед, откидываясь на подушку. Взгляд скользнул на почти бескровную кожу на руке, обнажившую тонкие голубоватые вены. Кончики пальцев были чуть посиневшими, словно кровь, которой ему не хватало, теперь не доходила даже до них. – И не приходи обратно, пока не перестанешь пахнуть, как немытый пёс! Смех Трейна – лёгкий и насмешливый – эхом разлетелся по комнате. - А ты пока придумай, как отбрехаться перед маманей и Зиверсом, - бросил он через плечо, открывая скрипучую дверь. – А то они внизу уже опять грызутся, ожидая, когда ты проснёшься. Дверь закрылась, оставляя Роя в одиночестве. Но тишина не принесла облегчения. Какой же у них с Ризой вырос всё-таки язвительный мальчишка. Совсем как другой вредный пиздюк, которому, к слову, в этом году стукнуло уже лет тридцать семь. Но он был их ребёнком. Их странным, упёртым, острым на язык ребёнком, каким бы ни был. Он тяжело вздохнул. В одиночестве слабость вернулась с новой силой, захватывая тело, будто только и ждала момента, чтобы вновь овладеть им. Она давила на него, затапливала, как вязкая, удушливая пустота. Он заставил себя приподнять ещё раз, но силы покинули его быстрее, чем он успел заметить. Рой рухнул обратно, утопая в подушке, которая казалась слишком мягкой, почти тягучей, как зыбучие пески. Комната вокруг снова качнулась, стены будто сместились, и на мгновение ему показалось, что это не его спальня, а чужое пространство – тёмное и незнакомое, которое тянет его вглубь. Желудок горел от голода, но каждая мысль о еде приносила с собой волны тошноты. Тело предавало его, как старый механизм, который ломается часть за частью. Рой перевернулся на правый бок, чтобы хоть немного унять жжение. Закрыв глаза, он попытался спрятаться от этого тяжёлого, неподъёмного мира. Всё вокруг стало чужим – его тело, его мысли, даже медленный, глухой ритм сердца. Стук отдавался эхом в ушах, в висках, в груди. Он больше походил на часы, которые вот-вот остановятся. Хотелось только одного – исчезнуть. Хотя бы на миг. Провалиться в тишину, где нет ни боли, ни слабости, ни этого липкого, удушающего ощущения, которое давило на каждую клетку его измотанного тела, словно влажный песок на дне моря. Но нельзя. Нужно просто подняться и подышать свежим воздухом. Просто встать и подышать. Эта мысль зацепилась за его сознание, как ветка за лодку, плывущую по бурной реке. Она тянула его вверх, призывая к действию, но с каждым повторением становилась слабее, теряя силу. Даже сама идея, казалось, начала таять, как лёд в горячей воде. Рой заставил себя сесть. Это движение далось ему с таким трудом, как если бы он тянул не своё тело, а мешок с камнями. Босые ноги коснулись деревянного пола, и холод тут же обжёг кожу, пробуждая от цепкой слабости, возвращая его в реальность. Он сделал глубокий вдох, но воздух в лёгких казался тяжёлым, казался чужим, как будто в него примешали что-то ядовитое. Голова снова закружилась, словно кто-то встряхнул её, как снежный шар, заставляя мир перед глазами поплыть. Сердце забилось быстрее, но всё так же неритмично, как молоток, который вяло бьёт по гвоздю, что не хочет войти в древесину. Пульс бился в ушах, глухой и прерывистый, словно сбился какой-то внутренний метроном. Нужно всего лишь подойти к окну. Всего пара шагов. Это же просто. Он подтянулся, держась за край тумбочки. Пальцы, белеющие от напряжения, вцепились в неё, словно она была спасительной опорой на краю пропасти. Руки дрожали, мышцы ног ощущались резиновыми и ненадёжными, и каждый сустав отзывался слабой болью, а равновесие грозило покинуть его в любой момент. Первый шаг дался ему так, будто он пробирался через что-то густое и вязкое. Ноги казались чужими, будто кто-то прикрепил их к его телу в насмешку. Равновесие едва удавалось удерживать, но он отказывался сдаваться и возвращаться в постель, стискивая зубы. Рой добрался до окна и опёрся на подоконник, перенося на него весь свой вес. Руки дрожали, но он удержался. Мир за стеклом был размытым и слишком ярким, как плохо сфокусированная фотография, но прохладный свет манил, обещая спасение. Он приоткрыл форточку, и в комнату ворвался поток свежего воздуха, прохладного и живого. Запах травы, мокрой земли и лёгкого дымка с соседнего участка накрыл его мягкой волной. Этот поток нежно коснулся его лица, шеи и груди, и на мгновение всё показалось почти нормальным. Рой прикрыл глаза, стараясь насладиться этим моментом, но облегчение было недолгим. Голова снова закружилась, даже ещё сильнее, чем прежде. Тупая, пульсирующая боль в висках разлилась по черепу, словно горящие гвозди вбивали прямо в мозг. Пальцы, цеплявшиеся за подоконник, начали скользить. Тело угрожало рухнуть, но разум отчаянно приказывал держаться. - Блять… - прошептал он сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как мир снова ускользает. Дыхание стало резким и обрывистым, потому что воздух стал густым и вязким. Слабость невидимым хищником подкрадывалась всё ближе, готовясь подмять его под себя окончательно. Падать нельзя. Только не сейчас. Если упадёт – они услышат. Они прибегут, увидят его таким и начнут орать, что ему не стоило вставать. Собрав остатки сил, он заставил свои пальцы вцепиться в подоконник вновь, стараясь не допустить того, чтобы тело сдалось раньше времени. Ладони вспотели, и пальцы снова скользили, но он не сдавался и держался. Каждый нерв горел, мышцы протестовали, словно пытались убедить его остановиться, но он игнорировал их. Просто ещё немного. Всего пару минут. Потом можно снова лечь. Просто дыши. Эта мысль билась в его голове, как мотылёк о стекло, но даже она начинала казаться недостижимой. И тут дверь спальни распахнулась с таким грохотом, что Рой вздрогнул и едва не потерял равновесие. - Вы что, совсем с ума сошли?! – голос Зиверса был резким и холодным, как зимний ветер, врывающийся в тёплый дом, и он вонзился в уши, заставляя Роя зажмуриться. Доктор шагнул в спальню, и его массивная фигура казалась ещё больше из-за мягкого света, падающего из коридора. Следом за ним вошла Риза, и её лицо застыло в смеси тревоги и раздражения, а глаза расширились, будто она не могла поверить в происходящее. - Это что ещё за цирк?! – прорычал Зиверс, подходя ближе, сердито сверля его взглядом. Его каблуки ударяли по полу, напоминая боевые барабаны. – Вы решили добить своё сердце, которое и так работает на пределе? Или думаете, что гипоксия и тахикардия – шутки? Анекдоты забавные? В коридоре раздался какой-то грохот – может, Трейн выглянул из ванной, а может где-то внизу Вандер рефлекторно перекрестилась, зная, что лучше не вмешиваться, когда кричит доктор. Рой, всё ещё цепляясь за подоконник, перевёл на него усталый взгляд. Воздух из окна, который недавно казался освежающим, теперь обжигал ледяным холодом, несмотря на середину сентября. - Я… просто хотел воздуха, - выдохнул он, и голос прозвучал так слабо и как-то дребезжа. А ведь когда он стебался над Трейном, тон был совсем другим. - Воздуха! – фыркнул доктор, и его голос поднялся на октаву выше. – Знаете, что Вам действительно нужно? Отдых. Постельный режим. Полноценное восстановление. Вы даже не понимаете, насколько опасна Ваша ситуация. Железодефицитная анемия, осложнённая миокардиодистрофией – Ваше сердце сейчас работает на износ, пытаясь хоть как-то насытить кислородом Ваши ткани. И Вы решили встать? Зачем? Чтобы ускорить процесс гипоксии? Рой хотел отмахнуться, хотел сказать, что всё это звучит, как скучная медицинская лекция, которой он ни хрена не понимает, но вместо слов на губах осталась лишь слабая, ироничная усмешка. - Рой, ты не ел со вчерашнего утра, - вмешалась Риза, подходя ближе. Её руки сжались в кулаки, а глаза метались между мужем и доктором. – Тебе нужно поесть. Её слова отозвались в теле болезненным рывком. Желудок сжался, будто кто-то дёрнул за верёвку, а рот наполнился слюной с неприятной сладостью. Голод, да. Он действительно хотел есть. Голод – вот что тянуло его в эту бездну. - Еда сейчас не главное, - отмахнулся Зиверс, нахмурив густые брови. Его взгляд снова впился в Роя. – Внутривенно пообедает. Сейчас ему нужно лежать, чтобы не провоцировать ишемию или коллапс. - Сначала ему нужно восстановить силы, - раздражённо возразила Риза. Её голос стал твёрже, а движения увереннее. Она аккуратно взяла Роя за руку, как будто боялась, что любое грубое прикосновение разобьёт его на части. – Милый, послушай. Мы приготовим что-нибудь лёгкое, чтобы тебе было лучше. Куринный бульон. Какой-нибудь суп. Ты должен поесть, тебе станет лучше. Свежий воздух, недавно принёсший ощущение свободы, теперь казался совсем вязким, словно густой туман. Рой опустил голову. Ноги дрожали, сознание ускользало. - Всё нормально, - пробормотал он, пытаясь больше убедить самого себя, чем их. - Нормально? – зло повторил Зиверс, прищурившись, подхватив его с другой стороны, надвигаясь, как буря. – С Вашими-то показателями ферритина? С уровнем гемоглобина, при котором Ваш организм буквально из кожи лезет, чтобы поддержать давление? Это «нормально»  только если Вы не против того, чтобы закончить всё здесь и сейчас. Он подошёл настолько близко, что лицо его казалось огромным и резким, как картина, написанная грубыми мазками. - Только учтите, - продолжал он ледяным тоном, – что такое замученное сердце я не стану пересаживать девочке. Так что Ваш конец будет глупым и бессмы… - Хватит! – резко перебила Риза, впившись в Рихарда взглядом, полным сдержанной ярости. – Мы разберёмся без Ваших проклятых лекций, – она повернулась к Рою, мягко обхватив его плечи. – Давай вернёмся в постель. Ты ведь не хочешь снова слушать, как Зиверс опять ворчит, верно? Рой чуть улыбнулся уголками губ, но ноги подогнулись, и он едва не рухнул на пол. Риза и Зиверс тут же подхватили его с обеих сторон. Доктор придерживал его за локоть, а супруга обняла за талию, помогая удержать равновесие. - Вот так-то лучше, - пробурчал Рихард, помогая уложить его обратно на кровать. – Больше никаких прогулок. Вам повезёт, если через неделю Ваши показатели хоть немного придут в норму. Он не ответил. Слова Зиверса казались далёкими, как эхо, отражающееся от стен его сознания. Слабость придавила его невидимой, давящей силой, приковав к кровати. Он чувствовал себя вмятым в неё, как лист бумаги в пресс. Дыхание стало поверхностным, мир дрожал и искажался, а его мысли исчезали, одна за другой, словно следы на мокром песке, смытые волной. Риза укрыла его одеялом. Её пальцы на мгновение задержались на краю ткани, и это прикосновение, пусть и лёгкое, отозвалось теплом, которое он давно уже не ощущал. Зиверс недовольно цокнул языком, резко развернулся и направился к двери. Стук его каблуков звучал тяжёлым ударом молота по полу. - Передохните. Я сейчас, - буркнул доктор, скрываясь за дверью. Вероятно, пошёл за своим неизменным оранжевым чемоданчиком, который всегда держал в машине. В спальне наступила странная тишина, нарушаемая только его неровным дыханием и едва слышным скрипом кровати, когда Риза села рядом. - Господи, какой же ты идиот, - устало произнесла она, и её голос прозвучал хрипло и напряжённо, словно она проговорила это не один раз про себя, но только сейчас решилась сказать вслух. Её взгляд был прямым, в нём смешивались раздражение, боль и усталость, и это пронзало его насквозь. Рой попытался отстраниться от её слов, но они застряли в его сознании, как чёртова заноза. Она не понимала. Она не могла понять. – Ты же уже не мальчик, - продолжала супруга, чуть склоняя голову, и её голос прозвучал тише, но твёрже. – Ты должен знать, чем это может закончиться. Сдавать кровь так часто и в таких объёмах… Рой, ты серьёзно? Её рука поднялась, и пальцы мягко, но настойчиво коснулись его подбородка, заставляя повернуть лицо к себе. Рой чувствовал, как волна стыда накрывает его, словно ледяная вода, заставляя опустить взгляд. Её глаза, пытливые и тёплые, как солнечные лучи, которых он сейчас совсем не заслуживал, прожигали его насквозь. Это было невыносимо тяжело. Она была права. Конечно, права. И именно поэтому её слова причиняли ещё больше боли. Он сдавал кровь для Ринслет. Для своего ребёнка. Это было правильно. Это было единственным возможным решением. Только проклятая совесть шептала обратное. - Ты хоть осознаёшь, как я волновалась за тебя, Рой Мустанг? – её голос стал твёрже, но в нём проскользнули нотки страха. Того страха, который она так старательно скрывала за маской упрёка. Он вспомнил, как ещё вчера лежал на этой же кровати, едва осознавая, где он и что происходит. Как казалось, что мир вокруг начинает исчезать и расплываться, оставляя только чёрную пустоту. В этот момент, когда смерть качала костлявым пальцем перед его лицом, его мысли были только о Ризе и Ринс. И о Трейне. Конечно же, о Трейне тоже. И о том, что будет, если он уйдёт. Если оставит их всех одних. Он сглотнул, ощущая, как в горле собирается комок, и отвёл глаза. На комоде у противоположной стены стояла фотография их семьи, и он вдруг почувствовал, как вина перед ними всеми разрастается внутри, сорняком заполняя каждую клеточку его тела. Он не хотел смотреть в её глаза. Сейчас её взгляд был слишком тяжёлым. - А почему ты скрыла от меня то, что я – идеальный донор для Ринс? – тихо спросил он, убирая её руку в сторону. Сказать это было непросто, и слова дались с трудом. Он знал, что в этом вопросе звучала не только обида, но и обвинение. Он даже слышал это сам. И знал, что Риза это тоже заметит. И Риза замерла. Её лицо изменилось, словно он выдернул из неё что-то болезненное, и даже взгляд стал стеклянным, как у человека, внезапно оказавшегося лицом к лицу с воспоминанием, от которого он всю жизнь бежал. - Рой… - она сделала короткий вдох, но не договорила. Её руки дрогнули, и она прижала их к лицу, словно пытаясь спрятаться за ними. Плечи тоже слегка вздрогнули, будто она вот-вот разразится слезами, но вместо этого она просто замерла в этой дурацкой позе. Она не плакала. Он знал её слишком хорошо. Она по-прежнему сдерживала себя перед ним, и расплачется где-нибудь в туалете посреди ночи, глуша рыдания полотенцем. Он отвернулся, глядя в потолок, чувствуя себя дерьмом. Он рисковал собой ради Ринслет. Это было правильно. Это то, что должен делать отец. Но совесть опять шептала, что он чуть не погиб. Что он чуть не бросил их. Какой из него отец, если он готов уйти, оставив семью без поддержки? Когда Риза опустила руки, её лицо было спокойным, даже холодным. Она не проронила ни одной слезинки. Был только взгляд – пустой и усталый. - А ты бы сказал при обратной ситуации? – медленно спросила она, внимательно глядя ему в глаза, и Рой закрыл их, словно это могло спасти его от ответа, но слова всё равно сорвались с губ. Он не мог соврать. Он даже не хотел. Ответ был слишком очевиден, чтобы притворяться. - Нет, - выдохнул он, зная, что ничего другого сказать не может. Риза кивнула, будто этот ответ подтвердил её собственные мысли, и вдруг она показалась ему ужасно уставшей, как будто все её силы ушли на то, чтобы просто продолжать этот разговор. - Вот и я не сказала, - тихо произнесла она, поднимаясь с кровати. Её движения были плавными, но чуть напряжёнными, словно она бережно выбирала каждое своё действие, чтобы не выдать своих истинных эмоций. Словно любое лишнее движение могло разрушить её хрупкий баланс. Она посмотрела на него ещё раз, затем зачем-то поправила одеяло и слегка коснулась его лба, убирая непослушную чёлку. - Отдыхай, Рой, - добавила она мягко, и её голос звучал так устало, что у него сжалось сердце. Она направилась к двери, а её шаги были почти бесшумными, и Рой прикрыл глаза, слушая, как удаляющиеся звуки растворяются в воздухе, оставляя его наедине с собственными мыслями. Сердце продолжало стучать глухо и неровно. Тишина была недолгой. Не прошло и минуты, как дверь снова заскрипела, и Зиверс вошёл, держа в руке знакомый оранжевый чемоданчик. Рой перевёл взгляд на доктора, наблюдая, как тот поставил чемодан на прикроватную тумбочку, а потом, скрестив руки на груди, холодно посмотрел на него. - Ну что, Мустанг, теперь Вы полностью в моём распоряжении, - сухо бросил он, открывая чемодан и принимаясь раскладывать инструменты и лекарства. Его движения выглядели настолько быстрыми и точными, что казалось будто он мог проделать все эти манипуляции даже во сне или вслепую. Рой молча смотрел, как Зиверс извлекал стетоскоп, тонометр, несколько ампул каких-то лекарств и шприцов с иглами, которые неприятно поблёскивали в свете лампы. Желудок неприятно сжался, а слабость в теле только усилилась от одного вида всех этих медицинских принадлежностей, хотя Рихард ещё не успел ничего сделать. - Давайте проверим сначала давление, - пробормотал доктор, будто разговаривая сам с собой. Он подошёл ближе, аккуратно закрепил манжету на руке и начал накачивать воздух в резиновую грушу. Сдавливание манжеты вызвало странное ощущение покалывания в плече. Зиверс внимательно следил за стрелкой тонометра, и затем медленно выпустил воздух, слегка приподняв бровь. - Чуть выше, чем я ожидал, - пробормотал он, снимая манжету. - Я всё ещё жив, значит, это нормально, - отозвался Рой, пытаясь неудачно пошутить. - Ага, нормально, если Вы планируете жить только до следующей недели, - усмехнулся Зиверс. Он потянулся за стетоскопом и холодным движением приложил его к грудной клетке. – Не дышите. И Рой послушно задержал дыхание, чувствуя, как кожа под металлом охладела. А Зиверс всё хмурился, перемещая прибор чуть ниже. - Теперь глубокий вдох, - скомандовал он. И Рой вдохнул, но тут же закашлялся, согнувшись от резкой боли в груди. Лёгкие с трудом наполнились воздухом, и это было довольно болезненно, словно каждый вдох был очередным шагом по разбитому стеклу. - А сердечко-то сейчас на пределе работает, - подытожил Зиверс, убирая стетоскоп. Его пальцы скользнули к запястью, и он начал считать пульс, при этом поглядывая на часы. – Вам вчера просто повезло, что я был свободен, - продолжал говорить он, не отрывая взгляда от секундной стрелки. – Если бы вчера у меня была операция, вместо меня приехал бы какой-нибудь кретин вроде Хартманна. Рой усмехнулся, несмотря на общее состояние, и поднял глаза. - Насколько я помню, доктор, согласно нашему с Вами контракту, Вы обязаны являться в любое время. И независимо от обстоятельств. Зиверс фыркнул, убрав руку от его запястья. - Только вот внезапные операции к этим обстоятельствам не относятся, - с ехидной улыбкой ответил он, складывая инструменты обратно. – Уж если я в операционной и передо мной пациент со вскрытой грудиной, то, уж простите, я не собираюсь бросать его ради того, чтобы вытирать Вам задницу, Мустанг. Вместо меня приедет кто-то из моих ординаторов. - Хартманн, например, да? – Рой приподнял бровь. Никого другого из ординаторов Зиверса он знать не знал. - Хартманн долго не продержится. Его я как раз планирую уволить, - резко отрезал Рихард, снова потянувшись к чемодану, доставая шприц и какое-то лекарство. Рой напрягся, глядя на иглу, и едва заметно дёрнулся, стараясь отодвинуться. От одного только её вида появилось противное ощущение, будто тысяча муравьёв пробежали по коже. - Расслабьтесь, - буркнул Зиверс, заметив его движение, заполняя шприц раствором. – Вы же не ребёнок. Я знаю, как Вы ненавидите иглы, но после случившегося я не собираюсь давать Вам поблажек. Да и для сдачи крови иглы куда больше – это пережили, так что переживёте и сейчас. - На кой чёрт увольнять Хартманна? – резко сменил тему Рой, стараясь отвлечься разговором, но всё равно чувствуя неприятный зуд под кожей, стоило игле коснуться его. – Он действовал исключительно по моей инициативе. - Хотите сказать, что это из-за Вас он лезет куда не следует? – Зиверс поднял взгляд, замерев на секунду и прищурившись. - Именно, - Рой кивнул, снова слабо усмехнувшись. – Мальчишка пытался помочь. Так что увольнять его было бы глупо. Доктор тяжело вздохнул, убирая использованный шприц и доставая новый с пробиркой для забора крови. - Ладно, но я всё равно накажу его, - проворчал он, проверяя иглу. – Санитарки давно жаловались на отсутствие помощи с тяжёлобольными, вот и будет всяких толстяков ворочать. Пусть займётся общественно полезной работой. Рой закрыл глаза, ощущая, как игла мягко скользнула в вену. Зиверс всегда брал кровь на удивление аккуратно и практически безболезненно, но всё равно ощущение чужеродного предмета под кожей вызывало неприятный озноб. Он слушал, как тот напевает что-то себе под нос, будто чтобы досадить своему пациенту ещё больше. - Всё, - сухо сообщил он, вынимая иглу и закрывая пробирку с кровью. Рой мельком посмотрел на неё – тёмно-красную, густую, – и почувствовал новый прилив тошноты. – Если Вы ещё хоть раз нарушите режим, то дайте знать – я напишу Ваш некролог заранее, - буркнул Рихард, убирая пробирку в чемодан. Рой лишь вздохнул, так и не удостоив эту угрозу ответом. Зиверс, может, и ворчал из лучших побуждений, но его слова всё равно задевали и заставляли скрежетать зубами. - Лекарства оставлю, - продолжил Рихард, выкладывая на тумбочку несколько разноцветных упаковок. – Ваша супруга знает, что с этим делать. - Уверены? – спросил Рой, приподнимая бровь, стараясь выглядеть чуть бодрее. - Абсолютно, - отозвался доктор, взяв чемоданчик в руку, и направился к двери. – Завтра вечером заеду снова. И надеюсь, в этот раз Вы не будете меня встречать у окна, изображая тряпичную куклу. Рой опять промолчал, лишь устало следя взглядом, как Зиверс исчезает за дверью. Она закрылась с лёгким скрипом, но через мгновение открылась вновь. На пороге снова стояла Риза, держа в руках тарелку, от которой поднимался тонкий ароматный пар. Этот запах ворвался в спальню, мгновенно ударив в нос и заставив живот громко заурчать. Тарелка сияла янтарным светом. Бульон, густой и насыщенный, был украшен крошками зелени и тонкими полосками мяса. На краю тарелки лежал ломтик поджаренного хлеба, его поверхность блестела от тонкого слоя масла, а лёгкий аромат чеснока – как обычно подают еду драхмийцы – смешивался с запахом специй. Риза опустилась на стул рядом с кроватью и, заметив выражение на лице Роя, улыбнулась. - Умираю уже от одного только запаха, - пробормотал он, криво усмехаясь в ответ и делая новую попытку приподняться на локтях. - Тихонько, - мягко, но настойчиво отозвалась супруга, поддерживая его под плечи, помогая сесть. Прикосновения были осторожными, почти нежными, но уверенными. Она поставила тарелку перед ним, взяла ложку и протянула её. – Давай, набирайся сил. Рой медленно взял ложку и зачерпнул бульон. Первый глоток обжёг язык, но одновременно наполнил тело теплом, от которого слабость будто даже немного отступила, позволив ощутить что-то ещё, кроме боли и усталости. Он задержал ложку у губ, а потом сделал ещё один глоток - Так и думала, что ты умираешь от голода, - заметила Риза, продолжая смотреть на него и наблюдать, как он ест. – Рой… ты должен беречь себя. Ты понимаешь? – она чуть склонила голову набок, и в этом движении читалась тревога, которую она старалась скрыть. Он кивнул, не поднимая глаз от тарелки, глядя, как кусочки зелени кружатся в бульоне, словно в медленном танце. Она права. Конечно, права. Но что он ещё мог сделать? Ринс важнее. Он помнил своё обещание, которое дал дочери. Никогда не забудет, как её маленькая, хрупкая ручка сжимала его палец, пока она просила его остаться с ней, лёжа на больничной койке. Папа, останься со мной. Папа, сделай что-нибудь, мне больно. Рой отложил ложку, почувствовав, как тяжесть снова наваливается на плечи, и позволил голове немного откинуться назад, прикрыв глаза. - Спасибо, - наконец сказал он, не открывая их. Риза открыла рот, чтобы ответить, но её прервал неожиданный звук из коридора. - Этот грех без лица! – громогласно раздалось откуда-то снаружи, а затем дверь распахнулась в очередной раз, и на пороге появился Трейн. Его длинные волосы всё ещё были влажными после душа, а полотенце небрежно висело на одном плече. - Этот путь без конца! – тонким, театральным голосом продолжил он, встав в позу, будто репетировал номер на сцене. Риза, явно ошеломлённая, опустила тарелку на столик и уставилась на сына так, словно он был пришельцем из другого мира. Рой поднял брови, пытаясь сохранить серьёзность, но через секунду не выдержал и хрипло рассмеялся. Кажется, это было из какого-то мюзикла, на которые мальчишка ещё с детства очень любил ходить. - Серьёзно, Трейн? – выдохнул он, между приступами смеха, схватившись за грудь, чтобы унять покалывающую боль. - В царстве чувств мы вдвоём – ты играешь с огнём! – с пафосом продолжил тот, ничуть не смутившись, и грациозно присел на край кровати рядом. – Леди и джентльмен, вы слишком серьёзные! - добавил он с улыбкой и поклонился, изобразив грациозный жест рукой. Риза закатила глаза, но уголки её губ дрогнули в улыбке, которую она едва пыталась скрыть. - Боже, мальчишки, вы невыносимы, - пробормотала она, качая головой. Смех наполнил комнату – лёгкий и искренний, словно тёплый ветер, сметающий остатки напряжения, висевшего между ними. Рой вдруг почувствовал, как слабость, тяготившая его весь день, немного ослабла сама. Когда смех затих, Риза встала и помогла ему лечь обратно. - Всё, хватит на сегодня спектаклей, - сказала она, прикрывая его одеялом. Её голос был ласковым, но в нём всё равно слышалась строгость. – Отдыхай. Трейн тоже поднялся, накинув полотенце на плечи и расправив его с видимой небрежностью. - Поспи, папаня, - сказал он, подмигнув и, кружась, как в вальсе, грациозно покинул комнату. Они проводили его взглядами, а затем Риза, задержавшись ещё на мгновение, снова села рядом с кроватью, задержав руку на его ладони. Её взгляд задержался на его лице – на усталом, но уже спокойном. - Тебе правда нужно отдыхать, Рой, - прошептала она. И он что-то пробормотал в ответ, чувствуя, как усталость начинает поглощать его, как спокойная волна, накрывающая берег. Слова потонули в накатывающей дремоте. Риза осторожно поправила занавески, чтобы приглушить свет из окна. Затем бесшумно покинула комнату, закрывая за собой дверь. Без скрипа. И теперь Рой уже полностью погрузился в сон, позволяя темноте накрыть его.