Мышонок в пшеничном поле

      Эадкильд безмятежно спала под лёгкий и мерный шум. Именно так шумели просторы Марки, когда по ним гулял вольный ветер. Пряно пахнущие травы колыхались, словно изумрудные волны, и мягко шелестели: то громче, то тише, то ближе, то дальше. Во сне было тепло, спокойно и по-домашнему уютно, и это приятное, ни с чем несравнимое чувство сохранилось до самого пробуждения.       Первым в затуманенное грёзами сознание ворвалось тревожное лошадиное ржание, затем проснулись ощущения. Лёжа в крепких объятиях Эомера, девушка почувствовала, как он подался вперёд, чтобы встать, и, испуганно распахнув ресницы, тотчас отпрянула от него. В груди остро кольнуло: всё вокруг неожиданно стало тусклым и блёклым, почти бесцветным. Небо затянуло свинцовым покрывалом наползающей бури, и весенняя степь превратилась в безрадостную, увядшую пустошь.       — Мы что, уснули? — мгновенно поднявшись и озираясь по сторонам, сонно пробормотала Эадкильд, хотя это было и так очевидно.       И Огненог, и Шторм уже топтались рядом, всхрапывали, нетерпеливо трясли гривами и будто просили поторапливаться, а Эомер размашистым шагом ходил неподалёку, собирая оставленную на траве одежду. И, с замиранием сердца всматриваясь в его сердитое лицо, девушка внезапно осознала, чем могла обернуться их непредвиденная задержка.       — Нельзя терять времени, — приблизившись, мужчина сунул ей в руки штаны и тунику и сам принялся одеваться. — Ветер переменился. Боюсь, мы не успеем прибыть в Эдорас прежде, чем начнётся гроза. Попробуем добраться до одного из прибрежных поселений, там и укроемся.       Оглохшая от стука крови в ушах и всё ещё заспанная, она никогда в жизни не собиралась столь шустро. Эадкильд знала, какие обильные дожди проливались после жары, однако непогода тревожила меньше всего: затемно покинув поместье, дева никого не поставила в известность, и теперь все её мысли были о том, как бабушка отреагирует на бесследное исчезновение и долгое отсутствие своей внучки. После смерти Эадмунда сердце старушки сделалось совсем слабым, и любое потрясение могло попросту пошатнуть её здоровье.       Тягостно вздохнув, темноволосая леди накинула плащ и застегнула пряжку. Должно быть, что-то отразилось на её лице, ибо Эомер на миг ободряюще сжал её плечо и легонько встряхнул, вынуждая поднять взор.       — Я позабочусь о том, дабы к тебе не возникло вопросов из-за отсутствия в Эдорасе, — твёрдо пообещал он и взлетел в седло. — Не думай об этом. Сейчас важнее переждать ненастье. Поскачем вдоль Снеговой, во всю прыть.       Так они и сделали: точно одержимые, погнали лошадей по извилистому берегу в надежде успеть до того, как на равнину обрушится буря. Смолкнув, птицы давно скрылись; ветер свежел и усиливался, принося землистый запах, бросая в глаза сухие стебельки и невесть откуда взявшуюся в травяном море пыль. Грозный рокот сотрясал округу, небо стремительно чернело, а набухшие косматые тучи вот-вот собирались разразиться ливнем… Сколько кони уже были в пути? Сколько ещё предстояло преодолеть? Эадкильд не понимала — из-за беспокойства, которое сковало её разум, она не различала ни времени, ни дороги.       Вскоре за плавным изгибом реки показались соломенные крыши крохотной рыбацкой деревушки. Весело визжа и перебегая с места на место, во дворах ещё играла ребятня, мужики не то проверяли, не то снимали сети, расставленные в воде, пастухи уводили с пастбища скот — невзирая на признаки надвигающейся непогоды, люди были по-прежнему заняты делом. Однако появление на горизонте всадников всё-таки не осталось незамеченным: заприметив их, жители поднимали лица, окликали друг друга, что-то спрашивали и прикладывали ладони козырьком, чтобы издалека рассмотреть незваных гостей.       По сигналу своего спутника Эадкильд придержала скакуна.       — На краю полей есть дом. Давай туда, — раздался чёткий приказ.       — Постой! — поспешно окликнула девушка. — Гром грохочет уже давно, но дождя всё ещё нет. Вероятно, он не начнётся или вообще пройдёт мимо, а, оставшись здесь сейчас, мы лишь напрасно потратим время. Может, попробуем доехать до следующего поселения?       Озадаченно наморщив лоб, Эомер не ответил.       — Что скажешь? — не унималась Эадкильд. На удивление, её даже не страшила идея остановиться в чужом жилище, хозяева которого наверняка признают племянника короля и уж тем более обратят пристальное внимание на его попутчицу. Ей было всё равно — она торопилась в Эдорас и не хотела упускать возможности двигаться дальше.       — В твоих словах есть смысл, — сухо подтвердил Эомер, чем вызвал прилив её самоуверенности. — Но это большой риск, мышонок. Уж поверь, тебе не понравится промокнуть до нитки.       — От дождя ещё никто не растаял. Я потерплю.       Мужчина вскинул брови, не то удивляясь, не то иронизируя.       — Я и забыл, какая ты… храбрая, — хмыкнул он и развернул Огненога. — Тогда не отставай.       Они помчались резвым галопом и, не придавая значения провожающим их взорам, обогнули поселение по кромке золотившихся пшеничных полей. По левую руку вновь побежала мелководная речушка, по правую — раскинулись пестреющие травяные просторы, где седыми волнами гулял ветер. Заставляя вжимать голову в плечи, в небесах гремело, за спинами сверкали вспышки молний, а свинцовые тучи нависали всё ниже, и первые тяжёлые капли падали на лицо и ладони… Но раз за разом кони вырывались из сгущавшейся мглы и обгоняли бурю, вселяя в сердца наездников надежду и азарт.       Мощный летний ливень хлынул внезапно, обрушившись на степь сплошной стеной, будто откуда-то сверху опрокинули полную бочку воды. Эадкильд вскрикнула от омерзения: плащ моментально вымок и облепил тело, как вторая кожа. Сквозь косые струи и разошедшуюся туманную дымку она уже не видела ничего дальше вытянутой руки. Земля под копытами жеребцов стремительно превращалась в вязкую грязь; ветер неистовствовал, пронизывал до костей, а дождь становился холоднее — на скорости он больно хлестал по щекам, не давая возможности спрятаться, отвернуться. Щурясь от застилающей глаза воды, Эадкильд пригнулась и прижалась к шее Шторма. Держаться в седле было всё труднее: оно и так оказалось велико, теперь, вдобавок к этому, начинало скользить. Боясь, что просто-напросто вывалится из него, дева ещё крепче, до ломоты в мышцах обхватила ногами бока скакуна, и в тот же миг через шум ненастья расслышала окрик. Слов она не разобрала, зато немедля сориентировалась, когда Огненог вильнул в сторону — туда, где вырисовывались контуры одиноко стоящей хижины.       На полном ходу загнав лошадей под широкий навес, пристроенный к дому, всадники натянули поводья и наконец распрямились. Сердце Эадкильд грохотало, как кузнечный молот, а дыхание с хрипом вырывалось из лёгких — безумная гонка отняла у неё все силы. Откинув мокрый капюшон и содрогнувшись от холода, она убрала со лба спутанные угольные пряди и осмотрелась. Покосившие ставни на окнах были закрыты; ящики и корзины, сваленные возле забора, разбухли и почернели от плесени; некогда вытоптанный дворик порос сорной травой, — это жилище выглядело обезлюдевшим.       — Заброшена? — девушка кивнула на лачугу.       — Трудно сказать, — откликнулся Эомер. — Но сейчас хозяев явно нет дома. Слезай. Я привяжу коней.       Потоптавшись на месте в безуспешной попытке увидеть что-нибудь сквозь щели между досок, Эадкильд на негнущихся ногах засеменила ко входу в хижину: любопытство и желание поскорее обсохнуть вынудили её постучать, не дожидаясь Эомера. Раскаты грома отдалились, однако крупные капли продолжали беспрестанно барабанить по крыше навеса. Промозглый ветер швырял мелкие брызги в лицо и окутывал озябшее тело своими ледяными объятиями. Она постучала сильнее, — так, как сумела сделать это одеревеневшими пальцами, — и, когда ответом ей вновь послужила тишина, робко отворила дверь.       Темень в доме стояла кромешная, только слабо светились трещины в стенах да кое-где через дырявую кровлю пробивались блёклые лучи. Просунув голову в проём, Эадкильд на всякий случай поинтересовалась:       — Есть кто?       — Сказал же – нет никого, — проворчал за спиной Эомер и, на ходу толкнув дверь плечом, протиснулся внутрь.       Померкший дневной свет не мог проникнуть в лачугу даже из открытого настежь входа, но и в таком полумраке стало ясно, что за ней скверно ухаживали: прелый запах сырости и грязи щекотал нос, перед глазами, будто мошки, витали частички пыли, а по углам шуршали и пищали крысы. Эадкильд скривилась. Повесив свой тяжёлый от воды плащ снаружи, она осторожно переступила порог.       Эомер скрылся в глубине главной комнаты, бродил там и что-то передвигал, спотыкался, ворчал и спустя некоторое время, наконец, сообщил:       — Нам повезло: здесь есть сухие дрова.       Дотерпев, пока первые рыжие отблески озарят пространство, девушка захлопнула дверь и, тщательно глядя под ноги, направилась к камину. Её колотила дрожь, и спасительное тепло было необходимо как воздух — она отлично запомнила, какой хворью обернулось её продолжительное нахождение в болотах Альдбурга, и больше не хотела повторения. По пути наткнувшись на набитый тряпьём тюк, Эадкильд подтащила его ближе к огню и устроилась в нём, словно в кресле. Дабы согреться, жара очага вполне хватало, но надежды высушить промокшие насквозь сапоги, штаны и тунику не было никакой.       С трудом стянув прилипшую к телу рубаху, Эомер отжал её, встряхнул и, накинув на стоявший рядом стул, подбросил в камин последние поленья. Заколыхавшись, жадное пламя разгорелось с новой силой и уютно затрещало, разгоняя по потолку мечущиеся тени, и теперь Эадкильд могла рассмотреть хижину изнутри. Она состояла из трёх комнат и не выглядела ветхой и заброшенной, как подумалось изначально, хоть и оказалась ужасно грязной. Довольно немалое пространство гостиной было захламлено различными вещами и мебелью, на обеденном столе, что стоял по центру, скопились горы посуды с засохшими остатками еды, пол покрывал толстый слой пыли, в которой хозяева просто протоптали тропинки, ведущие в разные части дома, — ежели бы не постигла нужда, темноволосая леди вряд ли согласилась бы зайти сюда.       Эомер присел подле спутницы, положив руки на согнутые колени; его цепкий взор из-под строго сведённых бровей устремился на огонь, а на смуглом лице, заостряя и без того резко очерченные черты, заиграли золотые и багровые блики.       Погружённая в вязкие, бесформенные мысли, Эадкильд, сама того не осознавая, усмехнулась вслух.       — Чего забавляешься? — тон маршала выдал его недовольство.       — В голове не укладывается, что мы вновь угодили в переделку. Волей-неволей поверишь в судьбу…       — Зависеть от случая и подчиняться слепому року либо ещё какой-нибудь неведомой чепухе – это не по мне, мышонок. Я верю, что мы сами распоряжаемся своею судьбою. Именно наши слова, действия, наш выбор влияют на то, где мы будем сегодня и окажемся завтра, — он повернул голову, заглядывая во внимательные девичьи глаза. — Если бы я не надумал остановиться у реки, или нас не сморило бы, или ты согласилась бы переждать непогоду в предыдущей деревне… Видишь, как много решений привело нас сюда? Изменить бы одно – и всё сложилось иначе.       Эадкильд закусила губу — отчего-то она почувствовала себя виноватой, хотя племянник конунга ни в чём не укорял; не было этого ни в выражении его лица, ни в интонации, ни в жестах. Вообще сейчас он невероятно напоминал ей Эадмунда, который всегда рассуждал по-взрослому, старался втолковывать серьёзные вещи, оберегал… а ныне ушёл из жизни. Остался лишь Эомер.       Внезапной яркой вспышкой в сознании промелькнули уже давно позабытые речи таинственного незнакомца, что помог Эадкильд найти дорогу обратно в чертог, когда она гостила в Альдбурге и случайно заплутала на его улочках. В груди тревожно замерло сердце, и нутро вмиг похолодело. Двое не могут охранять… останется лишь тот, кто благороднее… От собственных догадок, кои всё это время были столь далеки от понимания, но наконец начали обретать смысл, девушке вдруг поплохело. Неужели те двое — это Эадмунд и Эомер? Являлись ли слова бродяги предсказанием смерти её брата? Существуют ли прорицатели на самом деле? Или вера в их пророчества — всего лишь обман воспалённого разума?       — Ты в порядке? — выдернув из потока мыслей, которые с каждым мгновением ещё пуще затягивали в бесконечный круговорот, воин настойчиво коснулся её запястья. Теперь в его пронзительном взоре сквозило беспокойство — должно быть, со стороны Эадкильд выглядела пугающе.       — Я? — голос охрип, во рту пересохло. Тряхнув волосами, она глубоко выдохнула, дабы унять сердцебиение. На губах дрогнула вымученная улыбка. — Д-да, конечно. Просто замёрзла и… волнуюсь, но это пустяки.       — Хорошо. Давай отогреемся и немного обсохнем, — устало подытожил мужчина. — Окончания ливня ждать не будем, сразу отправимся домой – не нравится мне это место.       Эадкильд кивнула в знак согласия и, пользуясь возможностью спрятать захлестнувшие её эмоции, нагнулась к огню, чтобы растереть ладони. Она хотела бы рассказать Эомеру о встрече с тем чужаком и его странных словах, посоветоваться и поделиться переживаниями, да только вот он сам признался, что не верит в подобные бредни. Значит, придётся разбираться во всём самостоятельно, быть может, вновь посетить Альдбург и отыскать предсказателя… а ещё лучше — забыть об этом и не заниматься глупостями.       Они просидели какое-то время, перекусывая тем, что перед отъездом сложил в свою сумку Эомер, изредка переговариваясь, вслушиваясь в гул дождя. Ливень то переставал, то возвращался вкупе с оглушительным громом и серебристыми сполохами молний, которые разрисовывали стены лачуги даже сквозь щели в ставнях. Но было уже не так сыро и холодно: рубаха подсохла и тело впитало тепло пляшущего в очаге пламени. Следовало поскорее собираться в дорогу, пока их не хватились.       Дабы укрыться от мелкой, противной мороси, которая сыпалась из туч, молодые люди решили позаимствовать хозяйские накидки, а промокший плащ Эадкильд вместе с парой золотых монет — оставить взамен и уже перебирали развешенную на крючках и валявшуюся по углам одежду, как вдруг под окнами раздался голос. Отдалённая фраза, растворившаяся в шуме непогоды, могла показаться игрой воображения, однако и Эадкильд, и Эомер — оба одновременно застыли, напрягая слух. Капли воды шелестели по крыше, в трубе завывал ветер, тихо потрескивали обуглившиеся дрова, — несколько мгновений это были единственные звуки, окружавшие их. Потом обрывки человеческой речи донеслись вновь, снаружи послышались шаги.       Бросив всё, что держала в пальцах, темноволосая леди подлетела к Эомеру с лихорадочным блеском во взгляде.       — Молчи и не встревай, — лишив её возможности произнести хоть слово, повелел он и одним уверенным движением оттеснил за спину. — Говорить буду я.       Кровь набатом стучала в висках, отмеряя затянувшуюся паузу. Эадкильд начинала волноваться, сама не понимая почему — пожалуй, рассчитывала, что они уйдут отсюда незамеченными, а не будут объясняться перед хозяевами.       Внезапно входная дверь распахнулась и, подхваченная сквозняком, со страшной силой ударилась о стену, едва не разлетевшись в щепки. Дева нервно дёрнулась и в недоумении замерла: в проходе никого не оказалось. Через секунду грубый голос рявкнул:       — Кто такие?       — Мы из Эдораса. — Хотя говорящего не было видно, младший принц поднял руки в примирительном жесте. — Выезжали в степь, но ливень застал нас врасплох. Пришлось искать место, чтобы отсидеться, и этот дом первым попался на пути. Прошу прощения за вторжение. Вы здесь хозяин?       Повисло молчание. Тяжёлое, густое, наполненное тревожными ожиданиями.       — Я заплачу за… причинённые неудобства, — добавил Эомер, наклонившись и подобрав с пола котомку.       Обещание награды тотчас подействовало: в открытом проёме сначала появилась голова, следом — воинственная мужская фигура, облачённая в кожаные доспехи. На поясе у незнакомца болтался большой охотничий нож, а с плеча свисал увесистый мешок.       — А золота-то хватит? — крякнул охотник, развязно переступив порог и скинув свою ношу у входа. Дальше он не пошёл, встал возле двери так, чтобы наблюдать за незваными гостями, но при этом оставаться в тени.       — Пара монет – найдётся.       — Ну я-то не один здесь живу, — цокнул мужик, и внутрь дома тут же шагнули ещё двое воинов. Эадкильд судорожно сглотнула: на краткий миг ей почудилось, будто всё вокруг уже случалось прежде...       — А с тобой кто? Кого это ты так старательно прячешь? — спросил другой и с любопытством вытянул шею, пытаясь разглядеть хрупкую фигурку, которая тихонько стояла за могучей спиной, незаметная и защищённая.       Кто-то сально хохотнул. Эадкильд не видела кривых ухмылок и хитрых прищуров, не видела ничего, кроме тёмных, опасных силуэтов, и очень надеялась, что мрак хижины и отсветы камина позади не позволяли незнакомцам увидеть и их лица.       — А может, он и сам скрывается, ежели не представился по имени…       Эомер раздражённо мотнул головой:       — Мне не нужны сложности и пустая трата времени.       — Ха! Ты всерьёз полагаешь, что мы тебя не узнали? — в разговор вклинился третий, и его наглый, глумливый тон, который Эадкильд распознала бы из тысячи остальных, хлестнул её точно кнут. — Манеры, голос… твоего коня?.. Думал, коль не назвался, то сойдёшь за обычного простолюдина? Брехня это – тебя каждая собака в Эдорасе знает! И я неоднократно встречал тебя, Эомер, сын Эомунда, и сразу узнал.       Эру Всемогущий… Откуда здесь взялись эти мерзавцы?! После того, что они натворили, конунг с позором изгнал их и под страхом расправы запретил приближаться к городу, а, оказалось, негодяи всё это время спокойно жили рядом… Сердце испуганным зайцем металось по грудной клетке, перед глазами плыли тёмные круги, и Эадкильд стала понимать: она должна предпринять хоть что-нибудь.       — Если ты знаешь, кто я, то знаешь, что обязан сделать, — изрёк племянник короля невозмутимо и хладнокровно, хотя в воздухе витала уже ощутимая угроза.       Разбойники обменялись взволнованным шёпотом, словно выдвинутое требование озадачило их. Воспользовавшись этой заминкой, девушка вцепилась в рукав Эомера и бессвязно залепетала единственно важные в данный момент слова:       — Это они… те, кто был в кладовой, когда мы с Берхтой… Прошу, не обращай внимания… Давай просто уйдём…       Главарь издевательски рассмеялся, заставляя невольно возвратиться к самому отвратительному воспоминанию и сызнова прочувствовать весь страх и унижение.       — Я обязан преклонить колено и безропотно повиноваться? Пожалуй, в иной раз я бы так и поступил. Взял с тебя немного золота, и мы бы разбежались, прикинувшись, что не видели друг друга… Но, увы, твой дражайший брат обошёлся с нами очень-очень плохо. Теперь мы прозябаем здесь в безвестности и бедности, и даже пропитание приходится добывать охотой, рыбалкой… ну и грабежом в соседних поселениях, — он говорил размеренно, а сам, подобно хищнику, подкрадывался сбоку. — В общем, Теодред изрядно подпортил нам жизнь и здоровье. Нам бы хотелось поквитаться с ним… но его здесь нет, поэтому я передам своё послание через тебя.       Эомер молчал, даже не шелохнулся. Эадкильд была уверена, что он расслышал её предупреждение, и, не сводя с его затылка мечущегося взора, видела, каким трудом ему удавалось хранить самообладание и сдерживать эмоции, готовые в любой миг вырваться из-под контроля. Такой же опасный и выжидающий, как и чужак напротив, он стоял неподвижно, точно скала, гордо расправив плечи и возвышаясь над всеми, лишь спина неровно вздымалась от участившегося дыхания да желваки играли на скулах.       — Со мной лучше не связываться, — процедил маршал сквозь плотно стиснутые зубы.       — Никак запугать пытаешься?       — Предупреждаю.       Напряжение сгустилось до предела, воздух зазвенел натянутой тетивой. Будучи наследным правителем Альдбурга, Эомер уже имел опыт в улаживании разногласий и споров среди подданных и словом ли, золотом ли вполне был способен разрешить и эту острую ситуацию… да вот только не пожелал: небрежно швырнул сумку на пол, и вместо монет в его ладони блеснул клинок.       Девичья душа ушла в пятки — и внутри образовалась глухая болезненная пустота, а происходящее будто подёрнулось зыбким маревом. Едва Эадкильд открыла рот, дабы остановить Эомера, как тот обернулся, резко выпалил:       — Когда начнётся – беги. — И, стряхнув её руку с предплечья, уверенно двинулся вперёд.       В воцарившемся безмолвии было слышно, как с еле заметным скрежетом кинжалы головорезов покинули ножны.       — Кто с тобой, а? — заорал главарь. — Отвечай!       — На меня смотри, ублюдок! Я – главное, о чём тебе следует беспокоиться! — прорычал Эомер и ринулся на противника.       Эадкильд инстинктивно попятилась, пока не уперлась в спинку обеденного стула. Мешая соображать, паника захлестнула её горячей, удушливой волной, горло сдавило, словно на нём сомкнулись чьи-то ловкие пальцы. Дурёха! Зачем она призналась в том, что именно эти мерзавцы причинили ей боль? Разве реакция бесстрашного воина, не терпевшего несправедливость и имевшего буйный нрав, могла быть иной? Широко распахнутыми глазами дева таращилась на завязавшуюся в противоположной части дома потасовку и всем естеством ощущала безудержную, спущенную с цепи ярость, в которую впали соперники. До её слуха отдалённо, как сквозь толщу воды, доносились боевые кличи и отборная брань, со свистом рассекали воздух предметы, попадающиеся под руку, звенел металл, доски скрипели и трещали под мужским весом, кто-то падал, затем поднимался и вновь лез в драку — всё разворачивалось настолько стремительно, что сложно было разобрать кто есть кто.       Вдруг силуэты слились в один комок и, повалившись на пол, задели входную дверь — она с грохотом захлопнулась, погрузив хижину в темноту, разжижаемую лишь затухающим каминным пламенем. Шум возни прекратился, по ушам полоснула неестественная тишина. Поджимая дрожащие, пересохшие губы, Эадкильд всматривалась в пространство перед собой и в тот же миг, когда мужчины расступились, выволакивая на свет чьё-то обмякшее тело, разглядела Эомера. Растрёпанный и безоружный, он стоял на коленях с безвольно повисшей головой и не проявлял признаков жизни.       От ужаса волосы зашевелились у неё на затылке, а ноги предательски отяжелели и не слушались. Двое разбойников заломили маршалу руки, чтобы полностью обездвижить и не дать вырваться; главарь же, шатаясь, отыскал кинжал, распрямился во весь рост и, сплюнув вязкий сгусток, угрожающе приблизился к нему… Мир в одночасье рухнул. Страшный, леденящий душу холод сковал Эадкильд так, что она не могла ни шелохнуться, ни вздохнуть.       — Тварь… — взвыл главарь и, вновь сплюнув чёрную слюну, вытер рот рукавом. — Это с тобой лучше не связываться, да? Высокомерная мразь! Теперь что скажешь? Ха! Доблестный воин Рохана подохнет, как шелудивый пёс, на грязном полу. А мы… нас щедро наградят…       — Хорош трепаться, Фрам, — неодобрительно перебил другой разбойник. — Кончай его.       — Тогда потормоши этого скота: хочу, чтоб он всё видел и ощущал.       Крепкой ладонью верзила сгрёб Эомера за волосы, запрокидывая голову. В полумраке зловеще сверкнуло заточенное лезвие и коснулось его незащищённой, уязвимой шеи. Дёрнувшись из стальной хватки, принц прохрипел что-то невнятное — и это моментально сорвало с Эадкильд оковы оцепенения.       — Пошёл прочь! — по-девичьи визгливо выкрикнула она. — Только тронь – и, клянусь, ты пожалеешь, что всё это затеял!       Сердце её истошно колотилось в груди, разгоняя кровь, по щекам лились жгучие неостановимые слёзы, а в руке невесть откуда взялся тяжёлый глиняный стакан. Фрам недоумённо повернулся на звук и застыл, кажется, лишь сейчас вспомнив, что в доме всё это время находился кто-то ещё. Давая понять, как решительно она настроена, Эадкильд размахнулась и с ненавистью метнула в него сосуд. Выругавшись, он сумел увернуться, но зато отвлёкся от своей добычи.       — Беги, глупая! — неожиданно раздался знакомый голос.       Дева не подчинилась: не могла отвести взора от надвигавшегося на неё разбойника, того самого, который измывался над ней в кладовых Эдораса, — и, лихорадочно заозиравшись вокруг и не найдя иного варианта, схватила с обеденного стола тонкий кухонный нож.       — Так это ты… — изумлённо протянул Фрам. — Глазам не верю! Благородная леди, внучка кого-то там достопочтенного. Это ты была в тот день вместе со служанкой! Я узнаю твою дерзость…       — Не подходи к ней! — снова донёсся рык Эомера, затем послышались глухие звуки борьбы, но главарь даже ухом не повёл и продолжал неторопливо наступать.       — Ты его любовница? Иначе зачем бы ему везти тебя в степную глушь, ещё и в мужском наряде… — оглядев девушку с головы до ног, он торжествующе расхохотался. — Ух, крупно же повезло! Племянник короля, Третий маршал Рохана, сам попал к нам руки, а с ним – и его тайная зазноба. Пока подержите его, парни, я притащу девчонку.       Она молниеносно отпрыгнула, выставив перед собою нож. Все её чувства многократно обострились, слёз больше не было; сейчас не существовало ничего, кроме скользкого мерзавца, что едва не обесчестил юную Берхту и теперь тянул свои грязные ручищи к Эадкильд.       — Коснёшься меня, и я проткну тебе глотку, — прошипела она.       — Какая смелая, — оскалился разбойник, сунул кинжал в ножны и, упёршись ладонями в колени, замер в атакующей позиции. На его бородатом, распухшем от ударов лице багровели свежие ссадины и кровоподтёки, придавая ему ещё более отвратительный вид. — Похоже, не зря военачальник предпочёл именно тебя… Впрочем, это уже не важно: он помрёт, а ты станешь моей.       Совершив обманный выпад, он вынудил Эадкильд отскочить за стол — единственную преграду, которая могла хоть как-то защитить её и дать время на обдумывание дальнейших действий. Дёргаясь из стороны в стороны, запугивая, играя, точно кот с мышью, Фрам пытался притупить её бдительность и застигнуть врасплох.       — Напрасно брыкаешься, я всё равно получу тебя.       — И не мечтай, гад! Эомер знает о том, как ты напал на меня в чертоге. Он был в такой ярости, что обещал отсечь тебе чресла! — выплюнула Эадкильд. Вспыхнувшая злость ударила в ей голову, прибавив храбрости. — Он просто порвёт тебя на куски, и в сравнении с этим поступок его брата покажется сущим пустяком!       — Он ничего не сделает. Глянь, твой роханец уже изнурён.       Сердце девы ухнуло вниз, но она не пошевелилась, неотрывно следя за противником, боясь повестись на его коварную уловку.       — Давай, взгляни, — небрежно махнул рукой Фрам, — в последний раз.       — Нет!       — Слышишь его хрипы?       — Ты врёшь!       — Проверь…       Судорожный вздох обжёг лёгкие — и Эадкильд, одержимая страхом за жизнь возлюбленного, безотчётно повернула лицо к выходу. Как только её взор выхватил из полутьмы родной силуэт, Фрам сорвался с места и одним движением опрокинул обеденный стол со всей находившейся на нём посудой. Теперь ничто не мешало ему достигнуть желанной цели. От осознания этого девушку пробрало до мурашек: растеряв былую отвагу, она бросилась к первой попавшейся двери в боковую комнату и даже дотронулась до дверной ручки кончиками пальцев, прежде чем разбойник поймал её за длинную косу и с силой дёрнул назад.       У Эадкильд посыпались искры из глаз. Поперхнувшись от резкой боли, она с высоты своего роста рухнула навзничь. Сознание на мгновение провалилось в зияющую бездну, дыхание спёрло, и показалось, что голова раскололась надвое подобно яичной скорлупе.       — Нет… — простонала она, когда в поле её замутнённого зрения появилась грозная тёмная фигура.       — Да, девочка, да, — довольно приговаривал Фрам, усаживаясь сверху.       Эадкильд обдало тошнотворной вонью застарелого пота и нестиранного тряпья. Она отчаянно билась и царапалась, лишь бы не дать обидчику приблизиться. Уклоняясь от пощёчин, точно предугадывая их, он просто сжал её лицо ладонями, быстро приподнял и приложил затылком об пол. Девушка тихо охнула и обмякла, из-под трепещущих ресниц брызнули слёзы.       — Я же сказал, что получу тебя. Такая нежная кожа… — Жадно щупая её под рубахой, Фрам шептал непристойности, совсем рядом кто-то кричал и звал её по имени, однако окружающие звуки доносились как из-под колпака и давили на виски. — У меня никогда не было леди. Жаль, что военачальник осквернил тебя своим поганым…       Среагировав на нарастающий шум, он отвернулся и растерянно смолк. Затуманенным, висящим на краю пропасти разумом Эадкильд ещё не понимала, что случилось, но пальцы её уже подчинялись инстинктам и шарили по полу в поисках ножа. Где же он?! Проклятье!       — Хэм? Как?.. — просипел разбойник. — Вставай, падаль! Хэм!       И вдруг, в этот самый момент, на Эадкильд нашло озарение: подавшись вперёд, она вынула кинжал из ножен неприятеля и, едва он спохватился, наугад рассекла воздух снизу вверх, а затем с яростным воплем вонзила клинок ему в шею.       Покачнувшись, Фрам медленно, будто не веря в происходящее, дотронулся до торчащей из раны рукояти. В глотке у него заклокотало и забулькало; подавившись, он раскрыл рот, однако вместо слов оттуда хлынула густая кровь, щедро окропив девичье лицо и заставив желудок скрутиться в тугой узел. Брезгливо поморщившись, Эадкильд попробовала спихнуть мужчину, но внезапно он навалился на неё и, давя тяжестью своего тела, стиснул горло так, что потемнело в глазах. Вновь разомкнув челюсть, Фрам выплюнул тёплую тягучую жидкость и захрипел, когда сзади на него налетела большая тень. За шкирку Эомер оттащил разбойника на пол, без единого сомнения вырвал из него кинжал и коротким взмахом перерезал шею.       Всхлипнув от стремительно подступившей дурноты и вида содрогающегося в конвульсиях тела, Эадкильд перекатилась на бок, но крепкие руки тотчас подняли её, не позволяя провалиться в беспамятство.       — Мышонок… — Эомер помог ей сесть и хорошенько встряхнул. Диким, напряжённым взором вглядываясь в лицо девы, он стирал с её кожи слёзы и брызги крови, отводил прилипшие угольные прядки, бережно сжимал в объятиях и прикасался губами. Изрядно помятый, он и сам запачкался в крови. Только не в чужой – в своей. — Ты не ранена? Нигде не болит? Прости меня, я должен был поспеть… Эй, смотри сюда! Не засыпай.       Маршал потряс Эадкильд ещё раз, возвращая в чувства. То ли от переизбытка эмоций, то ли от сильного удара головой её слегка клонило в сон, а затылок мучительно пульсировал, однако она нашла в себе силы обнадёживающе улыбнуться и приложила ладонь к небритой мужской щеке.       — Всё хорошо. Это не моя кровь, — отозвалась она бесцветным голосом. — Давай выйдем на воздух, думаю, от этого мне полегчает.       Кивнув, Эомер молча подхватил девушку на руки и отнёс наружу, под навес, где сапогом разворошил кучу корзин и деревянных ящиков, соорудив из них нечто напоминающее скамью, и усадил её сверху. Было свежо и удивительно тихо. Степь терпко пахла умытыми цветами, травой и влажной землёй, из пепельных облаков, чья пелена по-прежнему заслоняла солнце, неторопливо сочились остатки дождя. Сделав глубокий вдох, дабы взбодриться, Эадкильд вскинула очи на воина, и в груди у неё горько защемило: при дневном свете он выглядел намного хуже, чем она себе представляла. Левая бровь была рассечена и припухла, губы — разбиты; на шее, в том месте, где её касалось лезвие кинжала, виднелся порез. Костяшки пальцев изодрались, а разорванная на плече рубаха побурела от крови, но горше всего стало от опустошённого взора потускневших зелёных глаз.       — Ты хоть понимаешь, как я перепугалась?! — воскликнула она, вскочив на ноги, позабыв о головной боли и недавней слабости. В душе у неё вскипела злая обида, и помимо воли навернулись слёзы. — Думала, что тебя убьют прямо там! Зачем, зачем ты бросился в драку? Я рассказала про этих мерзавцев, только чтобы ты понимал, кто перед тобою! Нужно было уйти, просто уйти! Для чего ты так рисковал? Оно того стоило?       — Если ты ждёшь ответов, то у меня их нет, — отрезал он, и его черты вмиг ожесточились.       Эадкильд осторожно обхватила его лицо своими прохладными ладошками и нежно поцеловала, вкладывая в это прикосновение всю тревогу и любовь, которые переполняли её. Сейчас они оба были в целости и безопасности, а остальное — незначительно и поправимо, и потому этот поцелуй показался ещё слаще.       — Нужно переодеться и поскорее возвратиться домой, — твёрдо молвила девушка, отстранившись и снова всмотревшись в его измождённое лицо, покрытое потёками запёкшейся крови и грязными разводами. — Найди воду, я отыщу чистую одежду.       Она вошла в хижину и уже с порога почувствовала тяжёлый металлический запах, въевшийся в воздух, а стоило обнаружить трупы, которые ничком лежали в поблёскивающих тёмных лужах, как к горлу комком подкатила желчь. Отрешившись от удушающего смрада и вида мёртвых тел, Эадкильд шустро перебрала несколько мешков и куч хлама в боковых комнатах и, наконец раздобыв пару плащей и вполне приличных, пусть и не слишком свежих рубах, опрометью выбежала на улицу.       С обнажённым торсом и устало сгорбленной спиной, Эомер понуро сидел на краю покорёженной телеги, брошенной посреди заросшего огорода, и хмуро наблюдал за горизонтом, а подле него мирно паслись Огненог и Шторм. По-прежнему моросило, но это будто ничуть его не беспокоило. Дева вновь ощутила необъяснимую тревогу, что-то было неладно, однако лезть в душу племянника короля с расспросами, когда он наглухо запирал её на стальной засов, считала совершенно бесполезным.       — Возьми, — она протянула ему одежду, отмечая ссадины и ушибы, которые усеивали грудную клетку, и кровоточащую, перевязанную лоскутом ткани рану на плече. Эомер успел умыться и теперь выглядел довольно сносно. — Внутри… лежат тела. Негоже бросать их в таком состоянии. Они всё-таки люди…       — Ничего человеческого в них не сохранилось, — чёрство парировал он и, поднявшись на ноги, быстро оделся. Затем подбородком указал куда-то между лачугой и маленьким бревенчатым сараем, вынуждая Эадкильд повернуться вполоборота. — Как думаешь, что там, под той земляной насыпью?       Могила. А в ней — хозяева здешнего места, коим не посчастливилось столкнуться с головорезами. Жалостно закусив губу, девушка не отважилась произнести это вслух, тогда Эомер продолжил:       — Ты спросила, зачем я ввязался в драку? Я знал, что они не отпустят нас живыми. Меня – точно нет, а с тобой… тошно даже помыслить, что они могли с тобой сделать. Поэтому я принял решение, с последствиями которого мне придётся мириться всю жизнь, зато отныне ублюдки больше никому не причинят вреда. Прости, что подверг тебя опасности, — положив ладонь Эадкильд на талию, мужчина оставил возле её виска мягкий поцелуй, прошептал: — Клянусь, это был единственный раз, когда я позволил подобному случиться, — и широким шагом направился к хижине.       Опустив густые ресницы и задрав лицо к небесам, позволяя дождю оросить кожу и смыть чужую кровь, дева беспомощно расплакалась: осознание произошедшего и того, к чему это могло привести, обрушилось на неё ледяной лавиной, выбраться из-под которой, казалось, просто не хватит духу. Простояв так какое-то время, собираясь с мыслями, она сменила рубаху, наскоро переплела растрепавшуюся косу и, закутавшись в плащ, уже взобралась на Шторма, когда заметила возвращающегося Эомера и дым, поваливший из окон хижины.       — Слезай, — издалека повелел он, и Эадкильд снова различила в нём сурового и непреклонного племянника короля, не допускающего неповиновения. — Я не разрешаю тебе ехать верхом.       — Так будет быстрее, — по обыкновению возразила она, но, взглянув в сторону гор, с удивлением поняла, что Эдорас находился гораздо ближе, чем ей думалось, и с тягостным вздохом спрыгнула на землю — на споры и препирательства совсем не было сил.       Мужчина подвёл Огненога и подсадил её, хотя непременно догадывался, что она этого не любила, а затем и сам вскочил на жеребца позади неё, надёжно прислоняя к своей груди. Поводья Шторма он накинул на луку седла и, не сказав ни слова, ударил пятками по конским бокам. Девушка напоследок обернулась. Заволоченная серыми клубами, хижина начинала гореть, медленно превращаясь в дурное воспоминание, однако облегчения Эадкильд не почувствовала ни от того, что всё закончилось, ни от крепких, тёплых объятий: прежде она никогда не видела Эомера таким, как сегодня, и теперь сомневалась в том, что достаточно хорошо его знала.