Sur les ruines

      Фьора стояла у борта "Санта Магдалены", впитывая в себя бескрайность моря. Ветер, свежий и солёный, трепал её волосы, бил в лицо, заставляя щуриться. Солёные брызги долетали до губ. Яркое солнце слепило, и она прикрыла глаза ладонью. Морская болезнь, мучившая её первые два дня плавания, когда она не выходила из тесной каюты, делимой с Филиппом, лёжа пластом и проклиная волны, теперь отступила, оставив лишь лёгкую слабость. За неделю пути она освоилась на корабле. Команда, сперва угрюмо косившаяся на "барышню", теперь относилась к ней с грубоватой симпатией. Капитан, польщённый её интересом, даже позволил ей подержать штурвал под его присмотром, чем она несказанно гордилась. Новые впечатления – крики чаек, бескрайняя синева, работа парусов, быт моряков – понемногу затягивали рану в душе. Но боль потери, хоть и притупилась, была все ещё жива, как ноющая старая рана. Порой её охватывало желание рисовать. Углём на обрывках пергамента она пыталась запечатлеть лица моряков, волны, чаек. И чаще всего – Филиппа. Он, хоть и ворчал добродушно: "Опять в натурщики меня определила, синьорина?", терпеливо позировал, видя, как это занятие отвлекает её от мрачных дум. Ещё она с жадностью училась у него азам фехтования и рукопашного боя на пустынной палубе в тихие часы. К её удивлению и его одобрению, она оказалась способной ученицей, цепкой и упорной. За время, прошедшее с того страшного утра во Флоренции, Фьора привязалась к Филиппу всей душой. Его присутствие, забота, защита стали для нее опорой в рухнувшем мире. Его тёплое к ней отношение, смелость, даже его упрямство – все это вызывало в ней глубочайшую признательность и... что-то большее. Нежность. Что-то тёплое и трепетное, растущее с каждым днем. Размышляя об этом, глядя на пенящиеся волны, рассекаемые форштевнем, Фьора вздрогнула, почувствовав знакомую тяжелую руку на плече. – Прости, если напугал, – Филипп встал рядом, его плечо коснулось ее плеча. – Тебе уже полегче? – Да, намного, – она повернулась к нему, и невольно прильнула. – Филипп... возьми меня с собой. На войну. Хоть оруженосцем! – Фьора, – он покачал головой, в глазах – смесь нежности и непреклонности. – Я похож на сумасшедшего, чтобы везти тебя туда, где льётся кровь и свистят стрелы? – Но я не хочу с тобой расставаться! – в ее голосе зазвенели слезы. – И я с тобой не хочу. Но ты останешься в Селонже. С Беатрис. Там безопасно. – Но... – Никаких "но", Фьора. Решено. – Я буду помогать! Ухаживать за ранеными, готовить... что угодно! – Не спорь, – его пальцы бережно приподняли ее подбородок, заставив встретиться взглядом. В его глазах она прочла искреннюю тревогу. – Не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Ты стала... Мне не наплевать на тебя, Фьора. "Как и мне — на тебя, Филипп", – пронеслось у неё в голове, когда она обвила руками его шею, прижимаясь всем телом. "Но я все равно поеду за тобой. Хочешь ты того или нет", — крепко засела в её сознании эта мысль.