Sur les ruines

      Солнце стояло в зените, безжалостно паля землю. Воздух над Флоренцией дрожал от зноя, смешиваясь с тяжёлым смрадом, поднимавшимся из-за стен. За воротами, в некогда величественных улицах, рыскали они. Тени людей. Мутные, остекленевшие глаза, лишённые разума. Оскаленные рты, вечно алчущие, в запёкшейся крови и клочьях плоти. Кожа, свисающая лохмотьями, покрытая гноящимися язвами. Зловоние тления и разложения висело над городом непроглядной пеленой. Они сбивались в стаи или бродили в одиночку, шатаясь, движимые лишь одним звериным инстинктом — голодом. Ни памяти, ни чувств, ни привязанностей. Лишь пустая оболочка, одержимая ненасытной жаждой плоти. Тем временем к вилле Медичи во Фьезоле тянулся нескончаемый поток уцелевших. Богатые купцы в потёртых камзолах, ремесленники с узелками, дворяне без слуг, женщины с плачущими детьми — всех уравняла общая беда. Вилла, некогда центр искусства и празднеств, превратилась в последнее убежище. Лоренцо Медичи, сквозь собственную боль и страх, не мог отказать в крове. Месяц. Целый месяц кошмара. Месяц, как он, Il Magnifico, повелитель Флоренции, чувствовал себя бессильным перед этой непостижимой напастью. Люди смотрели на него с немой мольбой и последней надеждой. Он не мог их подвести. Семья его — Клариче, Джулиано, мать Лукреция — лишь молчаливо поддерживала его тяжелый выбор. *** В большом зале виллы, где когда-то звучали стихи Полициано и музыка, теперь царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь сдержанными всхлипами детей и шёпотом. Воздух был спёртым от дыхания сотен людей. Все взоры были прикованы к Лоренцо, стоявшему на небольшом возвышении. В его глазах читалась усталость и неподдельная скорбь. — Граждане Флоренции! — Его голос, обычно звучный и властный, звучал приглушённо, но достигал каждого угла. — Пока эти… твари… не преодолели стен Фьезоле. Но их число растёт. Голод гонит их сюда. — В толпе пробежал ропот страха. — Ситуация… — он сжал кулаки, — …выходит из-под всякого контроля. Надежды на спасение города… нет. — Что же ты предлагаешь, сеньор Лоренцо? — спросил старый Лодовико Альбицци, его лицо было пепельно-серым. — Как остановить это безумие, прежде чем оно поглотит всю Тоскану? И далее? — добавил Лука Торнабуони, родственник семьи Медичи. Лоренцо закрыл глаза на мгновение, будто собираясь с силами для страшного приговора. — Есть лишь один способ. Один, чтобы чума не вырвалась за пределы Флоренции и не поглотила весь христианский мир. — Он открыл глаза, в них горел огонь решимости, смешанный с невыразимой болью. — Город… город нужно предать очистительному огню. — Огонь?! — пронзительный крик юной Кьяры Альбицци разорвал тишину. Она выступила вперёд, глаза полны ужаса. — Но Фьора! Вдруг она там? Вдруг жива и ждёт помощи?! — Кьяра, — голос Лоренцо стал твёрже, но не лишился сочувствия. — Я посылал людей. Во дворец Бельтрами… — он сделал паузу, глотая ком в горле, — …нашли сера Франческо. Леонарду. Хатун. Всех… обращёнными. Фьоры там не было. — О, Господи! — Кьяра схватилась за сердце, её плечи затряслись. — Но её тела… тела не нашли, — продолжил Лоренцо, в его голосе зазвучала слабая искра надежды, которую он сам пытался разжечь. — Скорее всего, ей удалось бежать. Как и нам. — Слава Богу, — прошептала Кьяра, утирая слёзы. — Но неужели нет иного пути? — Симонетта Веспуччи, сама олицетворение утраченной красоты Флоренции, смотрела на Лоренцо с немым укором. — Сжечь наше всё? Наше наследие? Санта-Кроче? Санта-Марию-дель-Фьоре? Палаццо Веккьо? — Нет, Симонетта, — Лоренцо покачал головой, его губы дрогнули. — Нет иного пути. Или Флоренция… или Европа. Мы не вправе обречь мир на эту адскую участь. Мы должны стать стеной. Даже если эта стена — огонь.