Sur les ruines

      Фьора металась по палатке, как зверь в клетке. Пять минут — целая вечность! Она вернулась из леса, но книги не нашла. Пение Баттисты, обычно успокаивающее, сегодня лишь резало слух, не в силах заглушить тревогу. — Проклятье! — вырвалось у неё сквозь стиснутые зубы. Она рухнула на походную кушетку, схватившись за голову. — Вот же невезение! — Донна Фьора, успокойтесь, умоляю, — Баттиста прервал песню, отложив лютню. — Книга наверняка у мессира Филиппа. Он ведь подобрал её? — В том-то и дело, Баттиста! — Фьора вскочила. — Он подобрал её! А на форзаце… моё имя! Что, если он догадался? Что, если знает? — Не накручивайте себя, донна. — Не могу! — Она заломила руки, отчаянно качая головой. — Не могу не думать! — Хотите, я спою? Старинную песню? — предложил паж, стараясь отвлечь её. Его пальцы вновь коснулись струн. — Да… — Фьора выдохнула, пытаясь взять себя в руки. — Спой, Баттиста. Мелодичный, чистый голос пажа зазвучал, подхваченный тихим перебором струн. Старинная французская баллада о несчастной любви наполнила палатку. Фьора, увлечённая, начала тихо подпевать, её голос дрожал, сливаясь с голосом мальчика: Douce dame jolie, Pour dieu ne pensés mie Que nulle ait signorie Seur moi fors vous seulement… Песня лилась, унося на мгновение в мир куртуазной любви, далёкий от ужасов войны и зомби. Но дверь палатки распахнулась, впуская Филиппа. В его руке была книга. Музыка и песня оборвалась на полуслове. — Баттиста, — голос Филиппа был спокоен, но в нём чувствовалась сталь. — Оставь нас. — До встречи, Готье, — паж быстро схватил лютню и скользнул наружу, бросив Фьоре сочувствующий взгляд. Филипп медленно подошёл. Его взгляд, тяжёлый и неотрывный, был устремлён на Фьору. Он положил книгу на кушетку рядом с ней. Звук был громким в тишине. — Я хочу вернуть твою вещь, Готье, — произнёс он, делая ударение на имени. — Вернее… Фьора Бельтрами. Фьора потупила взгляд, уставившись на свои пыльные сапоги. Сердце бешено колотилось. — Фьора, — его голос стал тише, но от этого лишь страшнее. — Я приказал тебе оставаться в Селонже. Приказал? Или показалось? — Приказал, — прошептала она, едва слышно. — Тогда какого дьявола я нахожу тебя здесь?! В самой гуще армии монсеньора?! — Он резко схватил её за плечи, встряхнул. Его пальцы впивались в ткань камзола. — Среди солдат, крови, смерти? Рискующей каждую секунду быть узнанной, оскорблённой, убитой?! — Ты… ты не рад меня видеть? — её вопрос прозвучал как вызов, но голос предательски дрожал. — Не рад?! — Он отшатнулся, выпустив её, его лицо исказила гримаса гнева и… страха. — Я думал, ты в безопасности! За каменными стенами, под присмотром Беатрис! А ты? Ты бродишь по дорогам, кишащим разбойниками и солдатами! Переоделась мальчишкой! Думаешь, это шутка?! Один Кампобассо чего стоит! Да, я рад тебе, Фьора! Но я в бешенстве от твоего безрассудства! — А я не могла сидеть сложа руки! — закричала она в ответ, слёзы наворачивались на глаза. — Не могла пировать в зале, зная, что ты здесь, в грязи, в опасности, под стрелами и мечами! Каждая минута без вести — пытка! — Фьора, — он опустился на кушетку, провёл рукой по лицу, внезапно сникший. — Господи, что мне с тобой делать? Как уберечь, когда ты лезешь в самое пекло? — Понять, — она осторожно подошла и села рядом, её рука легла на его рукав. — И простить. — Её голос смягчился до шёпота. — Я так тосковала… Каждый день был пуст без тебя. — Её пальцы дрожащей ладони коснулись его небритых щёк. — И я, — он перехватил её руку, прижал к губам. Его поцелуй на ладони был горячим. — Ты думала, я не узнаю тебя? Даже в этом… — он ткнул пальцем в её камзол, –… подстриженной, перемазанной? Твои глаза, Фьора… твой взгляд… я узнаю их везде. — Я надеялась… — она опустила глаза. — Завтра же мы отправляемся в Селонже. Ты едешь домой. — Нет! — она отпрянула, как ужаленная. — Ни за что! Я остаюсь с тобой! Здесь! — Фьора, не перечь мне! — его голос вновь зазвучал властно. — Ты мне не отец! Не брат! И не муж! — выпалила она, вскочив. — Не властен указывать! — Последнее… — он тоже встал, его глаза вспыхнули, — …легко поправимо! Он не дал ей опомниться. Сильные руки обвили её талию, притянули к себе. Его губы нашли её полуоткрытые от возмущения уста в страстном, властном поцелуе. Мир перевернулся. Сначала инстинкт велел ей оттолкнуть его, ударить за дерзость. Но тело предало. Оно обмякло, подчинившись нахлынувшей волне тепла, неведомой силы, сладкой и всепоглощающей. Силе, которой она не хотела сопротивляться. Словно пелена спала. Она ответила ему с такой же страстью, вцепившись пальцами в его волосы, прижимаясь всем телом. Его руки прижимали её к себе, её руки обвили его шею. Она тонула в его запахе — кожи, пота, стали, лошади, дорожной пыли и чего-то неуловимо его. Сердца бились в унисон, бешено, как пойманные птицы. Поцелуй был сладким ядом, головокружительным, жгучим. Первый поцелуй. Первое настоящее пламя. Он оторвался, дыхание его было прерывистым. Она пошатнулась, потеряв опору, но он снова притянул её, прижал голову к своей груди, его пальцы запутались в её коротких, мягких волосах. — Что… что ты имел в виду? — прошептала она, запрокинув голову, глядя ему в глаза, сияющие странным светом. — «Поправимо»? — Выходи за меня, Фьора, — его голос был тихим, но полным несгибаемой решимости. Он опустился на одно колено, удерживая её руки в своих. — Я люблю тебя. И ты нужна мне. Стань моей женой. Здесь. Сейчас. И навеки. Радость, яркая и ослепительная, как вспышка молнии, озарила её лицо. — Да! — воскликнула она, не сдерживая слёз счастья. — Да, Филипп! Тысячу раз да! Он встал, снова обняв её, его губы коснулись кончика её носа. — Я хочу, чтобы ты уехала в Селонже не из-за того, что не рад тебе, бедствие ходячее, — он улыбнулся с мягкой и ласковой иронией, впервые за этот разговор. — А потому, что хочу знать: ты в безопасности. Ты — моя причина выжить. — С тобой, — она прижалась щекой к его груди, — я в безопасности всегда. Ничто не страшно, когда ты рядом.