Sur les ruines

      Ночь опустилась на лагерь, чёрная и бархатистая. В тёмно-лиловом небе, усыпанном мириадами звёзд, плыла полная луна, заливая окрестности призрачным серебряным светом. Воздух был напоён ароматами весенних трав и сырой земли. Лишь изредка тишину нарушали крики ночных птиц да оклики дозорных. Сон бежал от Филиппа. Стоило сомкнуть веки — и вставали призраки. Матье де Прам. Живой — с его заразительным смехом, любовью к вину и азартным играм, безудержной радостью жизни. Мёртвый — истекающий кровью на холодных плитах Дуомо, его глаза, полные ужаса и мольбы: «Убей меня, Филипп! Если восстану… убей!». И самый страшный призрак: Матье-чудовище. Пустые, мутные глаза. Звериный оскал. Хриплое рычание. Собственный кинжал, вонзающийся в знакомый лоб… Исполняя последнюю просьбу. Пробуждение приносило лишь холодный пот и горечь. Думать о друге было мукой. Не думать — предательством. Вина грызла изнутри: мог ли он сделать больше? Уберечь? Потеряв Матье, он обрёл Фьору. Ворвавшись в тот проклятый дворец за провизией, он нашёл не еду, а перепуганную, рыдающую девушку над телом отца. Теперь она была его невестой. Его светом в этом мраке. *** Помнил он и её отчаяние в первые дни пути. Она отказывалась от еды, часами сидела, обхватив колени, и плакала — тихо, безутешно. Вспоминала отца, Леонарду, Хатун, свой дом, свой город. — Может… может, нам вернуться? — спросила она однажды сквозь слёзы, её голос был хриплым от горя. — Они же… больные? Может, их можно… вылечить? Спасти? — Нет, Фьора, — его ответ был жёстким, как удар камнем. Он опустился рядом, глядя на костёр, а не на неё. — Это не болезнь. Это… проклятие. Или чума, хуже чумы. Они не люди. Они — пустые сосуды, наполненные только голодом. Для них ты — лишь мясо. Только мясо. — Даже… даже для отца? Для Леонарды и Хатун? — её голос сорвался. — Для них я тоже… только мясо? — Да. — Он повернулся к ней, его лицо в свете пламени было суровым. — Они не помнят тебя. Не помнят любви. Только голод. Либо ты их уничтожишь, либо они — тебя. Другого выбора нет. Прими это. Иначе не выжить. Она снова разрыдалась, спрятав лицо в коленях. Он молча протянул ей кусок жареной на углях белки. — Ешь. Силы нужны. За целый день ничего не съела. Она послушно взяла, откусила крошечный кусочек, жевала механически, глядя сквозь слёзы на пляшущие языки пламени. Её горе было таким же жгучим. За время их странствий привязанность превратилась в нечто большее. Она стала ему дороже жизни. Оставив её в Селонже, он думал, что обрёл для неё островок безопасности. А она… Она обрезала свои роскошные волосы, надела мужское платье и, как героиня романа, явилась в самую гущу войны под именем Готье Леру! Его подозрения росли с первого дня. А книга с её именем… она лишь подтвердила то, что сердце знало давно. Бессонница гнала его с постели. Он принялся за привычное дело — чистку доспехов. Металл под его руками обретал блеск, клинок меча — остроту бритвы. Работа успокаивала. Убрав всё на место, он сел на кушетку, ощущая тяжелую усталость. — Не спишь? — лёгкий шёпот, и Фьора возникла из полумрака, как ночное видение. Она села рядом, её плечо коснулось его плеча. — Как видишь, — он взял её руку, переплетая пальцы. — Тебе тоже не спится? — Нет. Думала… о будущем. Когда война кончится. — И что же надумала, моя невеста? — он улыбнулся в темноте, укладывая её на кушетку и прижимаясь рядом, обнимая за плечи. — Хочу поехать в Париж. Навестить друга и молочного брата моего отца… мессера Агнолло Нарди. А потом… — она замолчала на мгновение, — …подумывала о Китае. — Китае? — он удивился. — Так далеко? — Ага. Страна шёлка, фарфора и мудрости… Всегда мечтала увидеть её. Хотя бы краешком глаза. — Обещаю, — он поцеловал её в макушку. — Когда всё уляжется, поедем туда, куда пожелаешь. В Китай, в Индию, хоть на край света. — Филипп… — её голос стал тише, застенчивее. Она приподнялась, её руки зашевелились, снимая сапоги. Потом последовали шоссы и колет, брошенные небрежно на землю у кушетки. — Я хочу… — Чего ты хочешь, Фьора? — его голос стал глубже. — Хочу узнать… каково это… быть с тобой… по-настоящему…