Sur les ruines

      Лоренцо Медичи стоял на холме, подняв руку, чтобы прикрыть глаза от нестерпимого блеска солнца и... от нестерпимого зрелища внизу. Город Красной Лилии пылал. Облака, белые и безмятежные, плыли в голубой вышине, словно насмехаясь над адом на земле. Ветер трепал его тёмные волосы, принося не свежесть, а тяжёлый, удушливый запах гари и горящего камня. Дым, чёрный и ядовитый, поднимался к небу гигантскими столбами, застилая солнце, превращая день в сумерки. Он, его семья, его уцелевшие люди – все смотрели. Надежда, горькая и последняя, теплилась в их сердцах: пусть этот всепожирающий огонь станет очищением. Пусть он испепелит не только красоту Санта-Марии-дель-Фьоре, не только фрески Мазаччо, не только лавки на Понте Веккьо, но и их. Пусть этот огонь сожрёт проклятых ходячих тварей до последней кости. Лоренцо не отрывал взгляда. Боль, острая и всепоглощающая, как сам огонь, пылала в его груди. Флоренция. Его Флоренция. Колыбель Возрождения, город Данте, Джотто, Брунеллески. Город банков и шёлка, философских диспутов и пышных карнавалов. Его мечта, его творение, его любовь и его крест – горела. В этом аду гибли не только монстры, но и душа города. Каждое рушащееся здание, каждый обрушивающийся шпиль – был ударом по его сердцу. "Firenze... mia bella Firenze..." – прошептал он, и голос его сорвался. Слёзы, жгучие и горькие, текли по его щекам, смешиваясь с копотью на ветру. Но сквозь боль пробивалась иная мысль, жестокая и необходимая: это – жертва. Жертва ради Тосканы. Ради Рима. Раци всей Европы. Пусть чума сгорит здесь, в этом погребальном костре, не перекинувшись дальше. Пусть жертва Флоренции станет щитом для мира. И тогда, сквозь пелену слёз и дыма, в его душе родилась новая, яростная надежда, твердая, как кремень: – Флоренция восстанет, – прошептал он, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. – Как Феникс из пепла. Сильнее. Прекраснее. Или я не Лоренцо ди Пьеро де Медичи! Это клятва. Перед Богом и людьми.