In My Veins

Сентябрь, 1997

Рейчел спит в кресле у моей кровати. Так и не отходила от меня весь день. Адам поехал обратно в Скарсдейл, здесь ему делать нечего. Я все еще под обезболивающими, но на самом деле, была бы не против, чтобы их перестали давать. Я хочу чувствовать физическую боль, а не только страх и бессилие перед обстоятельствами. Выбираюсь из кровати и выскальзываю за дверь палаты как можно тише, чтобы сестра не услышала, и также бесшумно перемещаюсь по длинным коридорам больницы. Сама не знаю, куда иду. Ноги сами меня несут сначала налево, потом направо, долго-долго прямо, и вот я уже перед дверью, надпись на которой гласит «Интенсивная терапия». Без особой надежды тяну ручку на себя и она на удивление поддается. Она где-то здесь, я точно знаю, я как будто чувствую её присутствие. Фокс не давала мне никаких сведений на счет её роста и веса, но я точно знаю, что увижу и сразу пойму — это Она. Я осторожно пробираюсь в небольшое помещение с приглушенным светом от настольной лампы и сразу натыкаюсь на препятствие в виде совсем молоденькой санитарки. На вид она едва ли старше меня. — Вам сюда нельзя, — прошипела девчонка, охраняющая стеклянную дверь в отделение. — Уходите немедленно! — Я всего лишь хотела посмотреть на свою дочку, — оправдываюсь хрипящим голосом. — Не положено, у меня будут проблемы из-за вас! — Умоляю, — на глазах выступают слезы, а на шее будто кто-то узел затягивает, мешая дышать, — я могу больше никогда не увидеть ее! — Ничем не могу помочь, — она уже начала вытеснять меня обратно к двери, когда я высунула из кармана скомканную сотню и положила мерзавке на столик. Сначала она опешила, но потом отступила, прикрывая деньги листом бумаги и запихивая уже всё сразу в карман униформы. — Я вас провожу, только никому ни слова! — согласно машу головой и она приоткрывает для меня стеклянную дверь. В тусклом освещении мне удалось разглядеть несколько боксов для новорожденных, какие обычно показывают в передачах про скорую помощь. На мгновение я перестала дышать от волнения. — Вы знаете, какая из них ваша? — голос моей спутницы звучал тихо, но отчетливо, отзываясь эхом в моих пульсирующих висках. — Нет, — отвечаю я. — Харди! Наверное, так и она записана. — Да-да, вот она, — девчонка, видя моё состояние, ведет к одному из боксов, в котором лежит совсем крохотное дитя, всё утыканное трубками и датчиками. Я, не веря своему счастью, трогаю холодный пластик, который сейчас разделяет меня и моего ребенка. Она настоящая. У неё маленькие ручки и ножки, аккуратный мамин носик и каштановые волосы. Я опять начинаю реветь, затыкая рот, чтобы не было слышно всхлипов. Шеннон такая красивая, что даже не верится, что она моя. ― Та-а-а-ак, Харди, 14 сентября 97-го, — санитарка вытащила откуда-то карточку малышки. — Рост — 47 сантиметров, вес — 2700 граммов. Совсем крошка. — А это что? — указываю на аппарат возле бокса. — Вентиляция легких, — поясняет она. — У девочки легочная недостаточность. Вы оставайтесь здесь, если хотите, только не долго! А я должна сидеть там. — Спасибо, — благодарю ее, и она уходит, оставив нас одних. Я дождалась, пока дверь плотно закроется и заговорила: — Просто удивительно, сколько всего произошло с того момента, как я узнала, что у меня появишься ты. А вот теперь ты здесь, и в этом виновата я. Во всем, что с нами происходит — виновата твоя непутевая мамаша… Ты такая маленькая и беззащитная, а я уже умудрилась тебе навредить. Лучше бы мне сейчас было плохо, а не тебе. Надеюсь, ты меня простишь когда-нибудь, ведь я очень тебя люблю, Шеннон, и всё что я делала и буду делать — только ради тебя. Ты меня слышишь и всё понимаешь, я точно знаю это. Теперь уже сама достаю карточку и начинаю цепляться за знакомые слова. Проблемы две: сердце и легкие, и судя по записям, одна хлеще другой. И за что ей всё это? Заслуживаю ли я после этого называться её мамой? Не знаю, сколько простояла там, но мне никак не хотелось уходить. Час рядом с малышкой превратился в минуту. Я все ждала: может, она сейчас откроет глаза и посмотрит на меня, и тогда я пойму, что всё будет хорошо. Но нет, она даже не двигалась… Вернулась санитарка и попросила меня уйти. Ну не ругаться же с ней прямо здесь, придется слушаться и возвращаться в палату. Бреду в палату на ватных ногах. Медсестра в шоке от того, что я шатаюсь по коридорам, сразу требует порядка. Бросаю ей только «принеси снотворного в двести шестую» и иду дальше, не обращая внимания на ее возгласы. Конечно, эта стерва ничего не принесла. Я так и уснула, прислонив голову к подушке. А утром меня забрала Фокс в свой кабинет, чтобы осмотреть швы и промыть мозги на тему «такой ребенок — это большая ответственность, с которой ты не справишься». Эта тетка всегда любила осыпать меня терминами, но сегодня она явно была в ударе. Всё говорила и говорила о том, какая я безответственная, что всё это из-за моего образа жизни и беззаботного отношения к беременности. Я молчала и покачивалась на стуле все время пока она говорила, обхватив себя руками, как будто это могло помочь защититься от правды. — Она будет жить? — я не выдержала и в какой-то момент просто перебила врача. — Один шанс из десяти, — она поджала свои губы в недовольстве. — И если у нее будет этот шанс, то жизнь эта будет не самой лучшей. Ты просто не справишься с тем грузом ответственности и проблем, который на тебя свалится. — Я могу идти? — в нетерпении вскакиваю со стула, хочу поскорее убежать от этой крысы. — Иди, Харди, но хорошо подумай над тем, что я сказала. Это не шутки не игрушки, это реальная жизнь, к которой ты совсем не готова, — женщина хотела сказать что-то еще, но я вышла, с силой хлопнув дверью. Я действительно не готова к реальной жизни, потому что жила в тепличных условиях. За меня всегда делали практически всё. Мне даже не нужно было решать, что я буду есть на ужин или в чем пойду в школу. Даже бойфренда мне выбирала мама. А когда я пыталась жить своим умом, всё шло наперекосяк. Еще ни одно из моих самостоятельных решений не сделало меня счастливой. Вот и сейчас мне предстояло самой решить, как жить дальше.

***

Прошло еще два дня, а эта сволочь так и не пускала меня к Шеннон. Денег на частные ночные визиты тоже больше не было. Рейчел часто пропадала в кабинете у моей врачицы и не особо посвящала меня в обстоятельства их бесед, лишь уверяя, что пытается помочь. На мои вопросы о самочувствии малышки Фокс отвечала «без изменений», сама же ничего не рассказывала, приходилось задавать вопрос по нескольку раз, чтобы получить хоть какой-то ответ. Еще через два дня меня выписали, так и не дав взглянуть на ребенка. Все-таки хорошо, что я в ту ночь была с ней и сказала всё, что хотела. Навещать малышку нельзя, можно только звонить раз в сутки и узнавать о состоянии. Было как-то больно и неприятно от того, что мне нельзя быть рядом с ней. Это ведь я ее родила, так почему все хотят оторвать нас друг от друга так надолго? Дома Рейчел каждый день звонила за меня в больницу. Я на это просто не решалась. Новости каждый день были одинаковыми: без изменений. Уже практически две недели без изменений! Что-то же должно было произойти. И произошло… Когда в начале октября сестра звонила в клинику, Фокс ответила, что состояние ухудшилось и сбываются ее самые ужасные опасения. Я была разбита. Зная, что все это моя вина — хотелось умереть на месте. — Рейчел, я не смогу. Я просто не справлюсь с этим, — говорю ей это, а внутри что-то ломается. — Успокойся, Дженни, — успокаивает она. — Ты просто очень молода, всё хорошо. Тебя никто не станет осуждать за это. — Я слабая. Боже, мне самой от себя противно, — опять реву. Это уже превратилось в норму. — Ничтожество! — с размаха мой кулак прилетает прямо в стену. Я просто не знаю, как еще сделать себе больно. — Я хочу предложить тебе выход, — сестра смотрит на меня своими большими глазами, полными любви и сострадания. — Мы оформим документы на опеку над твоей девочкой. Я и Адам сделаем это для тебя. Ты сможешь отдохнуть и прийти в себя, а мы позаботимся о ее здоровье. А когда она поправится — ты просто заберешь ее, и все у вас с Шеннон будет хорошо, — она обняла меня, а я чувствовала облегчение от того, что она сказала. Они сделают это для меня. Они помогут мне и Шеннон. Эти двое позаботятся о ней лучше, чем я сейчас. Мне сложно представить, что я вообще буду с ней делать. А потом я заберу ее, и мы забудем всё как страшный сон. — Когда мы можем сделать это? — Завтра утром. Адам подготовит всё, что нужно и мы поедем туда, — отвечает она. — Ты только не переживай, мы обо всем позаботимся. — Спасибо…

***

Так сильно волнуюсь, что даже проснулась до рассвета. Собираю вещи для Нью-Йорка в рюкзак, с которым приехала сюда. Основную массу шмоток запихиваю в мусорный мешок и тащу к баку во дворе — не хочу брать с собой напоминания о моем большом животе. В маленькой коробочке еще остались деньги, которые полгода назад оставила мать на мое содержание, их тоже прихватываю с собой. В полном молчании доезжаю до больницы. Мне нечего сказать, а Рейчел какая-то нервная и напряженная, суетится всю дорогу по поводу и без. До полудня все вопросы с бумажками были решены. Подписала, что дали и выдохнула спокойно: теперь, формально, это их ребенок, и я уверена, что они сделают для малышки всё. На просьбу хотя бы сейчас посмотреть на Шеннон, снова получаю отказ… — Ребята, как я могу вас отблагодарить? — спрашиваю у них, когда мы стоим на пороге клиники. — Забудь, — отвечает Адам, обнимая меня. — Главное, чтобы всё наладилось. Пойдем в машину. — Вообще-то, нужно было мне раньше вам сказать, — мнусь, не решаясь сообщить им новость. — Что случилось? — Рейчел не на шутку испугалась моей загадочности. — Я не поеду в Скарсдейл. Хочу остаться в Нью-Йорке и разобраться в себе, — наконец выдыхаю я. — Так будет лучше. Я уже нашла работу и мне есть где жить. Все будет хорошо. Спасибо вам за всё, — быстро обнимаю сестру и ее мужа, не давая им возможности опомниться, и бегу прочь как можно быстрее. Я бросаю своего ребенка? Нет же, я делаю ей самый большой подарок в жизни.