In My Veins

Я шла по незнакомой улице неизвестно куда, даже не зная, сколько кварталов уже миновала. Взгляд зацепился за указатель на Метро. Отлично, там и разберусь, куда дальше. Даже не знаю, какая это ветка, просто сажусь и еду от станции к станции, время от времени меняя направления. Веду себя так, будто прячусь от кого-то, путаю следы. На самом деле, пытаюсь сбежать от себя и хоть немного побыть в реальном мире с настоящими людьми: послушать, что они говорят, что их волнует. Когда мне это надоедает, поднимаюсь на поверхность: я в Квинсе. Еще какое-то время бесцельно иду по широкой улице. На редких кленах желтеют листья и осыпаются в лужи вдоль тротуаров, оставленные вчерашним дождем. Подул резкий ветер, заставив меня поежиться в моей тонкой толстовке, которая была хороша для ночной Калифорнии, но никак не для октябрьского Нью-Йорка. На глаза попадается яркое объявление о сдаче квартиры в доме, напротив которого я стою. Он старый и мрачный, но в антураж вписывается идеально: все эти фасады с потрескавшейся и местами осыпавшейся краской (можно было проследить в какие цвета красили дом с момента его постройки: зеленые, синие, серые участки), большие окна в черных деревянных рамах и массивная входная дверь с орнаментом поддерживали общее настроение улицы и мое личное. Не долго думая, поднимаюсь на 4 этаж, как указано в объявлении, и звоню в 407 квартиру. Открывает полноватая азиатка. Из квартиры пахнет травами и специями и, кажется, курицей. — Что угодно? — спрашивает дама. — Здравствуйте, я насчёт объявления, — объясняю ей. — Вы еще сдаете квартиру? — Та, о которой писала, уже сдана, — отвечает она. — Как жаль. — Сегодня освободилась другая, чуть меньше. Интересует? — женщина говорила с явным акцентом. — Да, конечно! — соглашаюсь я. Она выходит ко мне и ведет этажом выше, и останавливается у обшарпанной двери, бывшей когда-то красного цвета. Хозяйка извлекает из донышка горшка с давно высохшем растением, стоящим возле дверей квартиры, ключ и отпирает дверь: сразу повеяло холодом и сыростью. Хозяйка делает пригласительный жест войти. Нет, я конечно видела, что дом старый, но чтобы до такой степени… Полы деревянные, истошно скрипят при каждом шаге, обои отходят от стен из-за сырости, а окна не мыли так давно, что стекла стали серыми от грязи. — Есть ванная, кухня и спальня. Спальня есть кровать, — начала рассказывать хозяйка. Даже боюсь заглядывать в ванную… — На кухне газовая плита. Электричество исправно. Триста долларов, оплата первого числа каждый месяц. — Беру, — отдаю тетке триста баксов. — Нет-нет, первый раз беру за два месяца! Достаю еще триста… Теперь мне едва ли хватит на жизнь. — Я миссис Ли, Чжоу Ли, — наконец представляется она. — А ты кто? — Джейн, — а сама на секунду задумываюсь: и правда, кто я? — Деньги отдавать только мне! Мой муж — не отдавать! Понятно? — Понятно. Миссис Ли отдала мне ключи и ушла. Я попыталась закрыть за ней — не вышло, замок слишком тугой, нужно потренироваться. В убогой ванной я нашла ведро, тряпку, какие-то чистящие средства и принялась за уборку: сняла паутину с углов, смела мусор с пола, вымыла окно спальни. Когда опомнилась — на улице стемнело. Я поняла, что очень устала и хочу есть. Но выходить из квартиры так лень, что я плюю на это и ложусь спать. Спалось холодно и мало: меня разбудил будильник кого-то из соседей около пяти утра. Хотелось выпить чаю, но на кухне не то, что чаю не нашлось, но и чайника тоже. День будет долгим, и мне нужно чем-то себя занять. В голову приходит странное решение: ехать в аэропорт Кеннеди, который от места моего обитания теперь совсем рядом. Спустя какой-то час я была уже там, слабо представляя, что вообще я тут забыла. Сразу вспомнился день моего прилета сюда, первый день в Скарсдейле и все остальные неприятности, от чего глаза моментально становятся влажными. Поднимаюсь в зал ожидания и застываю перед панорамными окнами: за стеклом легкий туман и десятки самолетов. Какие-то улетают, какие-то садятся. Зрелище необыкновенное, приводящее меня в неописуемый детский восторг. Я могла бы смотреть вечно на то, как красиво и легко они набирают высоту, разрезая небо своими мощными крыльями. Мне бы их легкость… На стене зала ожидания висит неприметная бумажка: «Требуется официант. Обращаться на стойку информации». Не раздумывая лечу к стойке информации, желая опередить всех. Мне рассказывают о том, что это работа в зале внутренних вылетов и интересуются, знаю ли какой-либо язык. Говорю, что знаю французский, но не уточняю, что на уровне школьной программы. Дама за стойкой с подозрением смотрит на меня, но всё же соглашается проводить к моему потенциальному начальству. Там меня встречает сухонький пожилой мужчина с добрыми глазами, которого мало интересуют мои профессиональные навыки и он куда-то сильно спешит. Ему хватило моей сдержанной манеры общения, и мне объявили, что я начинаю завтра в девять, только нужно захватить документы. Повезло. Домой приношу новое постельное белье и подушки, купленные на распродаже, чтобы хоть немного оживить свою кошмарную квартиру. Про еду, конечно, забыла, зато раздобыла чайник и растворимый кофе!

Ноябрь, 1997

Каждый день теперь начинался в пять утра, я вставала и ехала в аэропорт не зависимо от начала моей смены. Так как сейчас я сотрудник аэропорта, один добродушный охранник разрешал мне выходить ко взлетно-посадочной полосе, пока никто не видел. Я садилась внизу под лестницей, откуда меня не так-то просто было заметить невнимательному наблюдателю, зато вид на полосу был прекрасный. Меня не пугали ни дожди, ни туманы, ни ветры. В любую погоду и свободную минуту я рвалась туда. В какой-то момент ко мне пришла отличная идея: стать стюардессой и улететь далеко-далеко отсюда, чтобы никто не нашел. Я завидовала стюардессам: их внешности, уверенности в себе, красивой униформе. Однажды даже решила узнать, что нужно сделать, чтобы пополнить их ряды. Оказалось, что удовольствие это не из дешевых, и что нужно в совершенстве владеть хотя бы одним иностранным языком, а лучше двумя или тремя. Пришлось отложить это на неопределенный срок. В коллектив я, кажется, вписалась, хотя и была самой молодой. Моей основной обязанностью было улыбаться. Это 90% успеха в работе. Тогда оставляли хорошие чаевые, и я даже начала откладывать деньги. При любой возможности оставалась на ночную смену, чтобы не бездельничать дома, с удовольствием подменяла коллег, ночуя на составленных в вряд стульях на кухне. Всё это для того, чтобы не оставаться дома одной. Ночью одной в квартире совсем плохо. Мало того, что меня никто не предупредил, что на пятом этаже нет отопления, так еще и сомнительные люди жили вокруг меня. Среди ночи постоянно просыпаюсь в желании прижаться к кому-то и спрятать себя от навязчивых страхов, но вспоминаю, что живу одна и Шеннона нет рядом и уже никогда не будет. От этого становится нестерпимо больно и я снова и снова плачу. Нет, я не злюсь на него, не ненавижу. Он сломал меня, убил, вывернул душу наизнанку и оставил одну. Но я не виню его ни в чем. Просто не получается ненавидеть, как ни пытаюсь. Сейчас больше всего мне хочется снова оказаться рядом с ним и прижаться как можно сильнее, вот тогда я была бы в порядке. За свою малышку почему-то с недавних пор я не волнуюсь, еще раз убеждаясь в том, что правильно сделала, подписав те бумаги. Адам и Рейчел сейчас для нее намного лучше, чем я. Лишь однажды сестра позвонила и сказала, что ребенку лучше, но предстоит долгое и нудное лечение. Папе тоже не звоню: стыдно. И перед Меган стыдно тоже. Лучше им не знать, что я такое ничтожество, которое даже не может взять ответственность за свои поступки. Черт, ну почему это происходит именно со мной именно сейчас? Чем я заслужила такую жизнь? Здесь нужно сказать спасибо моей матери, которая хотела для меня как лучше и отправила сюда. Вот ее ненавидеть у меня прекрасно получается! Вот ей бы я сейчас не задумываясь плюнула в лицо! Это она лишила меня всего: семьи, друзей, моей счастливой жизни. Я делала все назло ей, пытаясь доказать, что могу справляться без ее советов и поучений. Мать слишком ненавидела меня, чтобы дать жить своими чувствами. А что у меня есть теперь? Обшарпанный потолок в клоповнике, скрипящие половицы, пара поездок на метро и форма официантки. Не такой жизни я хотела в восемнадцать лет. Сейчас я должна была быть где-то в Ницце или на Сицилии, учить французский/итальянский, радоваться солнцу и морю, перебирая в руках золотистый песок и слушая шепот волн, а теплый ветер трепал бы мои волосы. Вместо этого я в самой жопе Нью-Йорка, который пугал меня до смерти своими размерами и мощью. Он давил меня в прямом смысле этого слова. Всё самое хреновое начиналось именно здесь: переезд, рождение ребенка, эти чертовы бумажки… Даже если сейчас высунуться в окно и истошно закричать, что меня убивают — никто не поможет. Даже полицию никто не вызовет. Никого нет рядом, чтобы просто выслушать или забрать меня поскорее. Наверное, раньше мысли о смерти привели бы меня дикий ужас, но не сейчас. Сейчас я искала всяческий выход из этой жизни: переходила улицу в неположенных местах и с наушниками в ушах, выходила не на своей станции метро и шла еще два-три квартала пешком среди ночи. И как назло всегда все обходилось. Я медленно умирала внутри, а снаружи оставалась нетленная оболочка милой девочки, которая на работе была приветлива и всем улыбалась. До чертиков надоело ломать комедию. И в тот момент, когда я уже сдалась и решила перейти от мыслей к делу, пришел отец. Он забрал меня. Вытащил из этого существования и отправил во Францию, заставил заниматься языком и другой ерундой, чтобы ни минутки свободной не было. Конечно, Фил понял, что дело плохо. Я рассказала ему всё: от того, как мать меня увезла (намеренно пропустила Шеннона и его предательство), до поступка Рейчел и Адама. Папа, как настоящий мужчина, не стал меня ни в чем упрекать, потому что видел, что я и сама прекрасно себя добиваю и помощники не нужны. Тут же звоню Меган и она слушает мою развернутую версию событий часа три. Я все говорила и говорила, а подруга слушала, молча и не дыша. В Париже меня встретила папина подруга Жизель. Она была настоящей красавицей, эдаким эталоном француженки: рыжая, длинноногая дама на высоченных шпильках и с маленькой дизайнерской сумочкой. От неё так и веяло дороговизной и роскошью. В каждом движении и слове женщины были шарм и магия и я начала понимать, почему папа летает сюда так часто. Эль было около тридцати пяти, она давно работала в филиале папиной компании переводчиком, чем объяснялся её идеальный английский. Меня поселили в большой и светлой квартире Эль прямо в центре города. Шикарного вида с третьего этажа не было. Окна выходили на тихую узкую улочку, а в противоположном доме была пекарня. Самое главное, что моя новая комната была полной противоположностью квартире в Квинсе: здесь приятно пахло лавандой, стоящей в вазочке у кровати, была своя ванная и красивые обои с большими цветами. Папа отправил Жизель в отпуск и теперь она была полностью в моем распоряжении. Утром мы занимались французским, а вечером она знакомила меня с городом — с той его стороной, которую знает только парижанин. Папа пообещал со всем разобраться и когда прилетел в Париж через пару месяцев, отдал мне маленький пакет: — Это тебе от Рейчел, — сказал он, вручая мне сверток. — Ты видел мою девочку? — спрашиваю с надеждой в голосе. — Нет, Джейн, не видел. Как обидно. Он не интересовался, или их не было дома? Повисло неловкое молчание. Открываю пакет: там мой черный дневничок, рисунки на обрывках листов, сделанные ручкой и маленький конверт с адресатом «Лос-Анджелес, Шеннону Лето». Внутри всё рухнуло. Она не отправила. Я-то была уверена, что теперь он всё знает, мне было спокойнее от мысли, что Шенн в курсе и теперь никто никому ничего не должен. Звоню сестре — она не берет трубку. Каждый день набираю их домашний телефон, но никто не подходит. А в марте я дозвонилась до Скарсдейла: — Алло, — произнес сонный женский голос на другом конце света. — Рейчел, привет. — Кто это? — спрашивает меня собеседница. — Это Джейн. Позовите Рейчел, — прошу женщину, голос которой совсем не похож на мою сестру. Наверное, это их няня. — Рейчел здесь не живет уже пару месяцев. Они продали дом нам и уехали с ребенком. — Как это уехали? Куда? — я начинала не на шутку пугаться. — Откуда я знаю? — нервничала тетка. — Сели и уехали! Какая мне разница, куда? Бросаю трубку и оседаю на пол в непонимании: они переехали с моей девочкой и ничего не сказали? Что они вообще творят?