In My Veins

Я звонила снова и снова — его телефон не отвечал. Он где-то сейчас очень злой и пьяный. Хоть бы с ним ничего не случилось… Блин, знала бы телефон Джареда, позвонила бы ему! Бог знает, что он может натворить, а я ничего не могу сделать! Его телефон то недоступен, то на автоответчике, а хозяин упорно не хочет поднимать трубку. Что ж, он прав. Под Рождество вернулся папа и привез с собой Эль, для которой это было таким же сюрпризом, как и для всех нас. Отец все-таки уговорил её переехать в Америку и после Нового года она перевезет вещи и останется в Лос-Анджелесе насовсем. Я рада за них, хоть кто-то счастлив. Это было моё первое Рождество с семьей после долгого перерыва, поэтому на праздничном ужине присутствовали только самые близкие: брат, его Аманда, Гвен, папа и Эль. Макс и Аманда объявили о помолвке, что меня просто убило. Как он не видит её гнилую натуру, я не понимаю?! Подлая, капризная дурочка, а он в ней души не чает. Эль вся светилась от счастья и её искренне всё радовало и удивляло в нашей семейке, она всех любила и обожала. Всё было прекрасно и я наконец почувствовала, как ко мне возвращается прежняя жизнь, пусть и на недолгий промежуток времени. Макс поставил сборник рождественской музыки, и если не считать того, что за окном +25, то это было похоже на самое обычное Рождество. — Пап, я буду искать новую квартирку в Париже, ― доношу до него новость почему-то именно сейчас. — А что не так со старой? — Ну, это квартира Тони. Не спрашивай, что случилось, просто теперь я буду жить одна. — Вообще-то, я и тебе хотел предложить перебраться в Калифорнию. Жизель больше не сможет присматривать за тобой, а ты вернешься домой и поступишь в университет. — Ну, пап! Я вполне смогу выжить там одна! — протестую я. За кого он меня принимает? — Мне же не 12 лет! — В этом я не сомневаюсь. Просто не хочу оставлять тебя там одну. Это не обсуждается, ты возвращаешься домой, раз тебя там больше ничего не держит. — Можно хотя бы не в Лос-Анджелес? — умоляюще смотрю на него. — Нельзя, ты должна быть с семьей! — он упорно стоял на своем и я понимала, что спорить, в принципе, бесполезно. — Ладно, — надуваю щеки от безысходности, — тогда можно хотя бы не с вами жить? Я, скажем, перееду в дом в Марина дель Рей. — Там живу я, — отрезает Гвен. — Мне кажется, там достаточно места для вас обеих, — говорит папа. — Она не будет жить со мной! — Гвен бросила еду и вылетела из-за стола, громко затопав по лестнице своими каблуками. В такие минуты она была маминой копией. — Хорошо, Джейн, можешь жить не с нами. Выберешь понравившуюся квартиру, — он сделал вид, что не заметил припадка сестры. — Сними мне любую в Артс Дистрикте. Только не очень большую! Что с Гвен за фигня происходит? — Не знаю, она всегда такая в последнее время, — говорит отец. — У нее появился мужик, но она его никому не показывает, — вставляет Макс. Это странно, потому Гвен и Макс делились всем и всегда и даже какая-то Аманда не могла встать между двойняшками. — Откуда тогда ты знаешь? — спрашиваю. — Я слышал, как он звонил ей. И сестричку этот разговор раздражал. Там не самые нормальные отношения. В общем, рождественский ужин почти удался, если бы не испорченное настроение Гвен. Мне показалось, что это мой приезд её так разозлил. Она действительно звонила мне реже всех остальных (только в день рождения и Рождество), ни разу не приехала в гости и даже сейчас, спустя три года моего отсутствия, она не очень-то интересовалась, как дела. Я вообще перестала узнавать мою милую, добрую Гвен и не понимала, что ей сделала. На Новый год все хотят вытащить меня куда-то, но я отчаянно сопротивляюсь, сильнее укутываясь в шерстяной плед, не позволяя никому покушаться на мое личное пространство. Тем более, что отмечать будут на побережье, а сестра всем своим видом показала, что я буду лишней. Меган же предлагала слетать в Монтану к ее брату и его семье. Нет уж, спасибо. Мне лучше всего было дома. Все выходные так и просидели с Жизель на диване с чаем и имбирными пряниками, которыми нас заботливо снабжал Макс. После праздников так не хотелось возвращаться в Париж, что я пыталась проспать самолет. С отъездом Эль он вообще потеряет для меня всякую привлекательность. У меня даже готов обратный билет и через три недели я вернусь в Лос-Анджелес. О Шенноне не думать не получается. Ощущение того, что от меня опять оторвали что-то важное вновь вернулось. Я знала это чувство. Я видела его в тот день, когда утром проснулась в Скарсдейле в первый раз. Именно видела. Оно было настолько плотным и осязаемым, что казалось, вот-вот меня задушит. Оно было со мной вплоть до того момента, пока я не встретила Шеннона снова. Сама виновата, что никак не могу вылечить эту дурь. А что, если он и правда часть меня? Лучшая часть, без которой мое существование не имеет смысла. В аэропорту прощаюсь с братом и его подружкой, от чего мои щеки становятся цвета помады Аманды, прохожу зону контроля и снова набираю Меган: — Привет, — подруга изображает бодрость, но на самом деле в пять утра она обычно спит. — Привет, — смеюсь я. — Что привезти из Франции? — Себя — красавицу, да побыстрее! Не то я засохну тут от скуки! — ноет Меган. — Через три недели верну себя здоровую и счастливую, — обещаю ей. — Он так и не объявлялся? — Не объявлялся, — повторяю за подругой этот печальный факт. — Хорошего полета тебе, милая. Я тебя люблю, — подбадривает она. — И я тебя. Отключаюсь и кидаюсь искать другого абонента. Но там автоответчик просит перезвонить или оставить сообщение, бездушная скотина! — Шенн, это снова я. Знаю, что достала звонить, но мне нужно с тобой поговорить. Я вернусь через три недели и если ты хочешь, мы могли бы встретиться и поговорить. Это важно, я хочу рассказать всё, — заканчиваю монолог и удаляю сообщение. Он бы все равно не стал его слушать. В Париже радостный Тони встречает меня с поцелуями и подарками. Шампанское, вкусный ужин, секс. Но я ничего не чувствую. До чего ты докатилась? Ты же все равно уйдешь от него, к чему это всё? Мне даже не противно от самой себя, как это было бы раньше. Мораль вся куда-то девается и совсем все равно, что происходит. Ничего не хочется, кроме того, чтобы он поскорее кончил и слез с меня, и не спрашивал, хорошо ли мне было. Бедный Тони, я тебя никогда не любила. Все наши отношения — это игра в одни ворота. Ты нашел мне работу, ты перевез меня в свой дом (потому что из моего окна видите ли не открывался вид на Елисейские поля или Сену). Ты предложил мне выйти замуж; ты говоришь, что любишь меня, знакомишь со своими друзьями и семьей, заботишься и закрываешь глаза абсолютно на всё. Колоссальный уровень заботы и комфорта, которыми ты меня окружил, наверное, не в состоянии создать больше ни один мужчина для своей женщины. Шеннон бы точно не смог. Вернее, он бы даже не догадался этого сделать. А я что? Я только говорю: «я тебя тоже», «было хорошо», «нет, не голодная» и «спасибо за фотоаппарат/объектив». Как ты вообще все это терпел? Мы познакомились на моей первой работе, когда он пришел в качестве клиента. Тони был неотразим: на вид не больше тридцати, в джинсах и черном пиджаке, широко улыбающийся мужчина, который, наверное, редкую женщину оставлял равнодушной. Ему нужно было заказать рекламу для своего ресторана, а тут я налетела на него и чуть не сбила с ног. Он появился как нельзя вовремя, потому что мой женатый босс уже активизировался и подбивал ко мне клинья со всех сторон, а я была не против. Гаспару было за тридцать и он устал от пресных отношений с женой (как он сам выражался), которая к тому же была старше него. И тут ему подвернулась молоденькая американка, у которой на тот момент было не все в порядке с головой и нервами. Я чудом не допустила ошибку и когда объявила начальнику, что ничего не выйдет, меня со скандалом уволили. Тони быстро пристроил меня в редакцию к своему другу в один популярный светский журнал Парижа. Сначала я ездила за их основным фотографом по всему городу на различные мероприятия, выставки, благотворительные ужины, а когда он уволился, меня тут же сделали основной. Суть в том, что я могла сорваться из дома в любой момент, не важно, днем или ночью, и вернуться тоже в любой момент. Мне нужно было знать всю парижскую элиту в лицо, знать, кто кому кем приходится и кто с кем спит. При этом нужно делать свою работу ненавязчиво и расположить к себе жертву, а не так, как это делают у нас в Лос-Анджелесе ― нагло и бесцеремонно. Чувствую себя ужасным человеком, потому что еще какое-то время собираюсь жить с Тони и ничего ему не говорить до самого отъезда. С утра бегу в редакцию увольняться, дико извиняясь перед главредом и всучая ему наспех состряпанную статью об эмигрантах из Африки, которую он так ждал. К моему счастью, снимки к статье получились отменными и он меня прощает. Пока Тони был на работе, я быстро сгребала свои вещи в коробки, которые притащила из соседнего супермаркета. Беру только самое необходимое и еще те мои вещи, исчезновения которых он не заметит: здесь и коробки с журналами о фотографии и моде на французском, и выпуски журналов, в которых были напечатаны мои работы; книжки, разговорники — всё на французском. Все стены в нашей комнате увешаны плакатами и постерами, которые я лично покупала, чтобы разбавить обстановку в однотонной квартире бойфренда. Я к ним даже привязалась, но забирать не стану — лучше куплю себе новые. Раз в день к дому приходила машина присланная папой, и водитель забирал мои коробки. И так каждый день, а вечером я устало откидывалась в кресле и всячески уходила от близости с Тони. Когда все вещи были отправлены, у меня остался только маленький рюкзак с самым необходимым. Не думала, что будет так тяжело оставлять его. Прощаясь на пороге дома и глядя на мужчину, которому отдала два года жизни, я говорю только: — Извини, не могу так больше, — снимаю помолвочное кольцо и кладу на столик у двери. Да, через три месяца мы могли пожениться и я стала бы мадам Лурье. Он смотрит непонимающе, мол, все же было хорошо, просит шанс дать. — Ты кого-то нашла, я знаю! — Никого. Просто возвращаюсь туда, откуда пришла, — и правду ведь говорю, меня никто не ждет. — Тогда скажи, что я не так делал! — бессилие читалось в его взгляде, и мне становилось не по себе. — Ты все делал так. Это я виновата, — я тебя не любила, Тони, и я никогда с тобой не была. Жаль, что поняла это только сейчас и отняла у него столько времени. — Мне жаль. Прости. Не дав ему больше сказать ни слова, выскакиваю за дверь и бегу вниз по лестнице, не дожидаясь лифта. До самолета еще полдня и я уже знаю, что буду делать. В последний раз прохожусь по своим любимым местам Парижа, в последний раз покупаю круассан в лавочке напротив Нотр-Дама (парижанки не едят круассаны на завтрак, это сказки для туристок. Но я же не парижанка, поэтому всегда уплетала их за обе щеки), сажусь у подножия памятника на площади у Собора (за три года так и не запомнила, кому он посвящен) и слушаю колокольный перезвон. Он всегда заставлял меня плакать, поэтому надеваю темные очки и погружаюсь в себя. Такое чувство, что с каждым ударом колокола в душе становится чище от всех этих разъедающих изнутри мыслей и сожалений. Стало так спокойно и хорошо, что я решила поехать на Монмартр и зайти на последок еще и в Сакре-Кёр. Жальче всего было расставаться с Монмартром: он стал для меня Маленьким Миром, таким уютным, беззаботным и понятным, что я в любой свободный день ехала именно туда, сама не знаю, для чего. Просто любила смотреть на уличных художников и музыкантов. Однажды я увидела там парня, похожего на Шеннона. Показалось, конечно, но чего мне стоил этот прилив адреналина и кровь, стучащая в висках еще какое-то время… Вечером, уютно устроившись в бизнес-классе (спасибо папе), сквозь стекло иллюминатора я наблюдаю, как еще одна глава моей жизни остается позади и я практически готова начать новую. Вот только как это делать без Шеннона, понятия не имею, ведь еще месяц назад я себе нафантазировала, как будто у нас всё будет как раньше.