Одна ночь

D**** Хочется избавиться от света, оказаться в полнейшей темноте и не видеть ничего — глаза давно уже закрыты. Сосредоточиться лишь на тонкой вязи прикосновений по гладкой коже; игра самыми кончиками пальцев — ласка, смешанная с ощущением ногтей, не приносящих боли, но оттого не менее различимых — игра контрастов. На каждое прикосновение отвечать резонансом к новой из струн инструмента: то выдохом чуть громче, то собственной дрожью, заставляющей жадно втягивать в себя воздух расширяющимися крыльями носа, теряясь: где действительно коснулись кожи, а где был лишь призрак? Лёгкие прикосновения пальцев к ткани белья — в них не было вульгарной пошлости, лишь осознание, что её сейчас и быть не может: они лишь увлекающие, отодвигающие тонкие лямки и кружево в бок, обнажая взгляду аккуратную ложбинку меж бёдер, а чуть ниже — плотные губы лона, единственно выдающего истинные эмоции тела, не имея возможности себя скрывать. Вновь тихий, но столь чарующий звук соприкоснувшихся в ударе шариков, заставляющий задержать дыхание на секунду, кажется, даже пару ударов пропустив сердцем. От прохладного металла к аккуратному, горячему колечку плоти комкала ни в чём не повинное одеяло, послушно расступаясь от полупросьбы-полуприказа касанием ладони к бедру, красноречиво давящей. Сильные ноги, выдающие в своей обладательнице любовь к активному отдыху, красиво выпрямлены, скрытые под тонкой тканью плотно прилегающих к коже чулок. Дана прекрасно осознавала, какой оттенок несёт этот вечер: сегодня ей предстояло стать шедевром, вершиной творения чужих рук, — и менять что-либо не собиралась, откровенно наслаждаясь сама и не мешая наслаждаться собой, нарочито выставляя напоказ реакции, находя в них истинное удовольствие «художника», а потому им щедро делясь. Прикосновение прохладного, уже немного влажного шара к лону — столь простое, но в теле вызывает настоящую бурю ощущений, от дрожи до непроизвольного сжатия одеяла только сильней. Опускала голову ниже. А ладони позади останавливаться и не думают, медленно пробираясь дальше, вкладывая прохладу в тугие объятия плоти, заставляя прогнуться только ниже, качнувшись было назад, но быстро замирая вновь на месте. Удерживала себя, только через несколько секунд вспоминая с тянущей болью в лёгких, что дышать — есть благо, поспешно втягивая воздух, грешным делом совсем забыв о подобной мелочи. Впрочем, и вспоминая то ненадолго, замирая от горячих прикосновений губ к плечу. Чувствуя, как вложенный внутрь шарик тянется назад, не желает отпускать его из себя так просто, сжимая мышцами, ощущая, как те вытягиваются вслед за сопротивлением, заставляя всё тело дрожать от противоестественности, краснеть от низости, благо лицо скрыто сейчас под маской. С одной стороны, это чувство скользящего наружу предмета… С другой — нежелание отпускать и страх, сковывающий на несколько долгих секунд, даже против воли, заставляя передёрнуть плечами, с запозданием вспоминая о столь близких к ним губах. Всё прекратилось на время, оставаясь лишь иллюзией, вместе с вложенным внутрь вторым, после и третьим шариком, заполняющими собою нутро, даря необычные ощущения, уже не позволяющие дышать ровно, сбивая раз за разом. А тонкие пальцы уже поправляют ткань, вновь возвращая её на место, словно бы ничего и не было. Но ощущения те не позволяют забыть об оставленном сюрпризе. Придти в себя удаётся далеко не сразу. Слышит, как девушка возвращается к своему креслу, очевидно, закончив со всеми приготовлениями. Слов ведь всё равно не требуется, а тихая, плавная музыка звучит теперь чуть громче. Дана медленно выпрямляется, делая было шаг, да так и замирая, выдав себя невольной дрожью — столь лёгкое, обычное движение теперь словно бы играет в теле новыми красками, отзываясь палитрой внизу. Из-за переката внутри шариков от каждого движения бёдер танец обещает стать незабываемым для них обеих… Начать всегда — самое сложное, но… Оно того стоило. Плавно, ещё один шаг, в сторону, приближаться пока рано, сейчас — момент сольного выступления смуглого тела в неверном свете комнаты; ладонями будто в смущении скрывая грудь, несколькими шагами — к свободному пространству перед креслом. В танце каждое своё движение вписывает в музыку, окидывая жгучим взглядом и вновь после пряча его. Тело замирает боком, позволяя оценить себя снова, тихим выдохом отвечая игре ощущений, высоко вздымаясь грудью, прикрытой ненадолго, поскольку руки скользят уже выше — по коже, зарываясь в волосы, выше — поднимая подбородок и прикрывая глаза, не желая сейчас ничего видеть. Вплетает саму себя в тихую мелодию: двигаясь сначала отрывками, отдельными действиями, теперь же словно вода — меняясь, сразу всем телом медленно поворачиваясь, увлекая плавностью линий на радость взгляду. Смешивать эстетику танца с красотой обнажённости по ходу того, как руки постепенно открывают взгляду небольшую грудь, манящую тёмными ореолами в центре — за радость, а ладони ведут дальше по телу, скользя по бёдрам. Изгибы живого языка тёмного пламени, что сейчас всё сильнее разгорается внутри, ответом к нему. Т*** Удовольствие полно лишь тогда, когда поделено с кем-то, кто его разделяет. Это позволяет расширить все возможные рамки и границы, увидев в привычном что-то новое. Как бы ни был силён разум и характер, тело всегда выдаст действительное, если знать, где искать эти реакции. С томной улыбкой облизывая пересохшие губы, Кира чувствовала себя творцом ещё не законченного до конца шедевра, отчего приятно подрагивали кончики пальцев. И ей сложно было сказать, что владеет ею сейчас сильнее — напряжение, нетерпение или же волнение. Она видела, как почти судорожно сводятся лопатки, когда руки сжимают одеяло и опускается ниже голова, чувствовала, как хочет податься назад тело под незамысловатой лаской, но держится, вспоминая будто, какая роль уготована владелице сегодня. Кира подходит к креслу, расслабленно опускаясь в него, берёт оставленный на небольшом столике рядом бокал и вновь устремляет всё своё внимание на стоящую у кровати девушку. Словно в ней ничего не изменилось, словно она сейчас выпрямится, как ни в чём не бывало и обернётся, но… Тонкая, будто даже совсем невидимая нитка, прижатая поперёк бельём к коже, слишком неровное дыхание, а затем и неконтролируемая дрожь, заметная внимательному глазу при первом же шаге. Губы, ещё сохранившее на себе отпечаток чужой кожи, зудят, изгибаясь в улыбке, желая повторения прикосновений; лихорадочный, едва заметный румянец на бледных скулах выдаёт ещё пока контролируемое желание, хотя глаза смотрят уже с жадностью вперемешку с восхищением. Рука тянется к пульту рядом, отключая один из торшеров у кровати коротким нажатием кнопки. В тусклом свете оставшегося двигающееся в такт музыке тело казалось проявлением чего-то сверхъестественного. Тёмного, почти дьявольского, но по-своему прекрасного, приковывающего к себе. Словно истинный суккуб вышел из тени, соблазняя невероятной красотой. Горький шоколад волос, в который уже хочется зарыться пальцами; грация каждого движения и вместе с этим — осторожные изгибы и учащённое дыхание, отдающее в чужом теле невероятной волной необычного, кажется, тепла, идущего от низа живота. Перед ней загорался огонь, с каждой минутой, каждой секундой набирающий силу, и не почувствовать это было невозможно. «Прекрасно», — хочется выдохнуть тихо, боясь помешать затуманенному сознанию, но губы не слушаются, приоткрытые, омытые глотком вина, но от этого лишь только более ноющие от невозможности прикоснуться именно сейчас. Грудь вздымалась чаще, тонкая ткань, плотно прилегающая к коже, не скрывала возбуждения, а матовые искорки во взгляде только подчёркивали его. Кира склонила голову, шумно втягивая носом воздух, почти насильно заставляя себя думать о дыхании. Она замирает, только тонкие длинные пальцы художника крутят бокал, иногда с тихим стуком задевая его чёрным ногтем, выдавая особенную форму нетерпения. Ту, когда ждать уже не хватает сил, но продолжаешь, потому что именно в этом ожидании кроется нечто сродни чистому наслаждению, удовольствию высшей пробы. Так и хочется поднять руку, провести ладонью по стройной талии, спуститься ниже… Заставить вздрогнуть, чуть потянув нитку бус, придвинуть к себе, усадив на колени, обязательно лицом к лицу, потому как именно в эту минуту так важно было видеть ту палитру эмоций, владеющих сознанием. Чтобы потом, в далёкой сейчас наружности, в своей студии, можно было повторить их на бумаге… Но она не двигалась, как завороженная наблюдая за танцем, заставляющим кровь в жилах закипать, и лишь горящие глаза выдавали все кружащие в голове мысли. — Ближе… — не выдерживает, зовёт беззвучно. Ещё один глоток вина, чтобы хоть как-то избавиться от сухости в горле, но не помогает. Она поднимает голову, смотря на незнакомку потемневшим, почти обжигающим взглядом, чувствуя, как комок нервов внутри скручивается сильнее. D**** Танец питает собою тело, музыку переплавляя в движения, плавными изгибами линий увлекая взгляд за собой — всё дальше, окунаясь вместе в пропасть удовольствия, возврат из которой будет лишь только тогда, когда тела достигнут дна, опустошённые полётом. Сложно сохранить чёткость, но этого и не требуется, ведь без остатка отдана музыке… Но не той, вернее не только той, что сейчас звучит из динамиков, разливаясь по комнате. Совсем нет, эту музыку сейчас дополняет великое множество иных звуков — дыхания, биения сердца, шагов. Полнится ещё и ощущениями, видом лёгкой, невинной розовости чужих щёк чуть ниже маски, движений губ, немного нервных, словно бы раз за разом сдерживающих слова, отвечая лишь тихими выдохами. И именно это — лучшая из всех наград, какие только можно пожелать, та реакция и те неуловимые слова жестов, что куда приятнее любых иных, приятным восторгом наполняют танец, как и большей уверенностью, только сильнее разжигая тела и души. В комнате становится немногим темнее; приятный полумрак для пламени, не дающего света и в нём же не нуждающегося. Им обеим до невозможности хочется коснуться друг друга, одной — себя отдать, другой же — забрать без остатка. Сладость губ разомкнулась, но не выпустила из себя ни звука, однако сейчас слов и не требуется, будь-то даже просто взгляд — понятен был бы и он; уж слишком они близки были в своих желаниях, угадывая их друг у друга и продолжая новыми, не позволяя застыть в покое. Истома тянет внутри, заставляя всё тело отзываться дрожью, стоит лишь на секунду отпустить мысли, прерваться на мгновение, несколько дёрганно замирая, прикрыв глаза ненадолго и языком быстро пробежавшись по губам, возвращая им влажный блеск, а себе — подобие душевного равновесия. А после продолжить свои плавные движения вперёд, к чужому креслу, замирая совсем рядом, у самых ног, но… Кто сказал, что это всё, чего желают? Уж точно нет… Ближе, ещё ближе. Желание, всё сильнее заполняющее собою затуманенное сознание, заставляет податься навстречу, коленом упираясь в край кресла справа от ног сидящей в нём девушки, не устраиваясь на них, но оказываясь почти вплотную. Нависла сверху, жадно втягивая в себя аромат вина и чужих губ, едва не коснувшись их кончиком носа, обжигая долгим, проникновенным взглядом, а после вновь отдаляясь, прогибаясь назад, руками зарываясь в волосы. Оставляет глазам зрелище вытянувшегося дугой тела, обнажённой груди, отведя плечи назад, открывает себя вновь, уже с другой стороны, столь близко… Лёгкими прикосновениями колена, словно бы играя с чужим бедром, дразня жаром, сама ощущала в ответ не меньший, вновь облизывая губы. Подарок внутри не позволял о себе забыть, рождая всё новые и новые ощущения. Девушка в кресле могла и вовсе не двигаться, но он продолжал свою игру, сводя с ума тело вместе с каждым движением, в которые старалась вложить именно это — сладость подобной игры. Сейчас хотелось слишком многого, сразу и всего, но все желания… стоило отодвинуть на задний план, оставляя себя саму взгляду визави, к слову, так и не остановив танца. Тёмный язык пламени столь близко грозился сжечь обеих одним лишь неосторожным касанием, однако сам будучи во власти. Т*** В какой-то момент время останавливается. Именно здесь, именно в этой комнате, останавливается, чтобы позволить двоим утонуть друг в друге, утонуть в красноватой дымке, почти невидимой, но ощущаемой пеленой, укрывающей всё пространство. Минуты растягиваются мучительно медленно, но от этого только сильнее разжигают нечто горящее внутри. Как зачарованная, Кира наблюдает за медленным приближением. Они ведь похожи, она отмечает, не только внешне. Два огня, находящихся на грани того, чтобы слиться и превратиться в пожар. Безудержный, неконтролируемый. Безумно. Вдохнуть при наклоне запах чужой кожи, непозволительно приблизившейся… Непозволительно, потому как казалось, что ещё секунда такого контакта — и разум сдаст позиции, уступая раскалённым, как угли, эмоциям, распаляющим душу. Колено упирается в кресло, глаза поднимаются вверх, натыкаясь на почти такие же — с пляшущими по контуру зрачка искрами. А может, это просто отражение света торшера?.. Она выгибается, отклоняясь назад, и дыхание срывается на очередном выдохе, будто судорожном, резко. Взгляд скользит по груди, прикасаясь уже на грани физического. Становится жарко. Так, что неосознанно хочется избавиться от остатков одежды, хотя вряд ли от этого станет лучше: стоит лишь немного сдвинуть плотную ткань, и всё окажется на виду. Откровенно открытое чужому, жадному взгляду. Кира почти кожей ощущает, как за ней наблюдают в ответ, по-кошачьи внимательно, томно, отчего вновь пересыхают губы. Кончик языка скользит по нижней быстро, немного нервно, выдавая настроение, желания, медленно, но верно овладевающие сознанием полностью. Она видит, как меняется лицо девушки, стоит ей слегка повести бёдрами, и неслышимый «звук» обжигает снова и снова, пока не прозвучит команда остановиться. Но будет ли такая? Она не выдерживает первой. Тянет руку вперёд, ладонью проводя по левой груди, задевая слегка затвердевший сосок, вниз по животу и на бок, притягивая к себе ближе, заставляя поставить и второе колено на кресло, опуститься сверху. Жарко шепчет: «Двигайся» — чтобы не останавливать. Терпение лопается, выпуская наружу не сдерживаемую более потребность. Выпуская демонов. Губы находят ключицу, касаются её, оставляя снизу цепочку полупоцелуев-полуукусов до плеча. Пальцы сжимают в районе выступающих бедренных косточек, оглаживают их, прежде чем правая рука спускается по бедру, уходя на внутреннюю часть. Звук в миг забившегося учащённей сердца отдаёт в ушах, и, казалось, что его слышно даже снаружи. Желание. Прижать к себе сильнее, ощутить настолько близко такое же яркое, живое тепло, обжигающее нервы, раз за разом посылая в мозг импульсы наслаждения. Губы скользят ниже, изучая в первый раз всё, докуда могут дотянуться — каждый сантиметр доступной обнажённой кожи. Сжимают левый сосок, то немного оттягивая, посасывая, то обводя металлическим шариком пирсинга, вдавливая в тело. Наверное, в этот момент Кира более чем была похожа на свою стихию — ветер, такой же неконтролируемый, желающий быть везде и всюду — заполнить собой пространство, незаметно поглотив всё окружающее, кружащийся сам и кружащий других. Шальной, безумный, временами, слишком откровенный, чтобы не верить… Пальцы находят нитку бус, тянут на себя, почти вытащив один шар, но придерживая его тканью, не давая покинуть тела, занимая тем самым промежуточное положение наибольшего задействования внутренних мышц. Свободной рукой мягко надавливая на поясницу, принуждая прогнуться вновь, сильнее сжимает губы, резким движением вытаскивая первые два шара, а затем медленно, по нескольку секунд держа в «пограничном» состоянии, возвращая их в лоно, иногда словно случайно, вскользь, проводя по чуть увлажнившейся ткани на уровне клитора. D**** Не позволить себе лишнего. Эта мысль, словно яркий маяк, озаряла всё больше покрывающееся мраком сознание, с каждой секундой затухая, отодвигаемая на самые задворки мыслей, оставляя только одну возможность — желанием ответить на желание, страстью — на страсть. Танец, изначально призванный быть соблазном, сделал своё дело более чем прекрасно, что только подтверждало тепло ладони, скользнувшей по отдающей жаром коже вверх. Собственное тело почти горело от возбуждения — тот жар, которому нельзя было дать выход лишь через кожу, которому требовалось нечто большее… Например, прикосновение, столь приятно теперь сжимающее упругую грудь, но тут же скользящее ниже, вызывая невольный стон протеста. Зато заставляя податься ближе, прервать его почти сразу, более чем удобно устраиваясь сверху, не став опускаться вплотную на чужие бёдра, словно бы боясь о них обжечься. Замирает на коленях, нависая сверху, своей ладонью упираясь в спинку кресла, сжимая её сильнее, держась. Повинуясь даже не команде, а движениям губ, двигается бёдрами то навстречу — ближе, едва не прижимаясь к горячему телу, то, напротив, отдаляясь, дразня. Не останавливаясь, но в то же время ощущая и движения шариков внутри, будто чужие пальцы и не оставляли тело в покое, не позволяли о себе забыть, наполняя всё более яркими красками под аккомпанемент собственных стонов. Поспешно кусает губы в тщетной попытке удержаться. То ли музыка стала тише, то ли звуки все стали куда громче — от горячего дыхания, перемешанного страстью, от ударов сердца, казалось, бьющегося в груди, как в клетке, сейчас стремящегося вырваться наружу. Прикосновение языка, играющего с упругой плотью соска, просто сводило с ума, заставляя податься ближе, прижиматься к сладости горячих губ и их ласке. Щедро делясь собою, увлекается, не сумев сдержаться вновь. Тщетно пытается себя контролировать, второй ладонью сжимает тёмные пряди чужих волос, не притягивая, но натягивая сильнее, словно бы отражением собственных эмоций и ощущений, опуская взгляд на лицо внизу, наслаждаясь этим видом и продолжая свои движения. Неожиданный, резкий ход бус внутри, вернее натяжение их нити заставило всё тело напрячься разом. Ещё бы, ведь эти движения вновь напоминали, кто есть кто в этой комнате, возвращая на места роли, а заодно и напоминали о стыде, вынуждающем краснеть. Впрочем, несерьёзно, в отличие от той мягкой боли и наслаждения, которые доставляли шарики внутри. Дёргается вновь, изгибаясь всем телом с тихим стоном в попытке приноровиться к процессу, заставляющему сходить медленно с ума, комкая шёлк волос в ладони. От каждого прикосновения — случайного или нет — к лону, она ощущает разряд по всему телу, вновь отзываясь глухим выдохом от прикушенных в возбуждении губ. Т*** Чужие руки забираются в волосы, зарываются в них, невольно, а может и нарочно натягивая смоляные прядки. Это всегда было её слабостью — ключом, открывающим странную дверь в мир потаённых эмоций, который отражался в неровном дыхании и чуть подрагивающих пальцах. Первый стон особенно чётко отпечатался в памяти, как маленькая победа на пути, длинною в ночь, под знаком откровенности на грани обнажённого желания. Отзывчивое тело, почти извивающееся, покачивающееся так близко, что можно разглядеть даже самые мелкие детали, но возможности не было, потому как перед глазами уже стоял полупрозрачный туман. Но ей это не мешало. Прекрасно понимая, какой вид создаётся сверху, Кира лишь удобнее отклоняла голову, позволяя девушке видеть то, что она делала: кончиком языка вокруг тёмного ореола, несколько раз по будто заученной траектории, прежде чем вдавить мягкую плоть внутрь, а затем поймать губами, слегка зацепив кромкой зубов. Получать удовольствие, только зная, как расширяются зрачки от возбуждения, как смущённо краснеют щёки, полуприкрытые маской, чувствовать собственной кожей чужое напряжение, желание отдаться — это сводило с ума, подстёгивало ещё сильнее, делая прикосновения более порывистыми, но едва ли приносящими неприятные ощущения, выбивая из желанного сейчас тела звук за звуком, стон за стоном… Пальцы в волосах сжимаются сильнее, вызывая лишь усмешку на тонких губах, скользящих по коже груди вниз, наклоняясь, насколько было возможно, а затем переключаясь на второй сосок, теребя оставленный свободной рукой. Подчинение лаской — как один из способов получения полного контроля: «Ты подчиняешься, потому что тебе это нравится, нравится делать под чьим-то взглядом то, что сделать самой тебе не позволят причины: смущение, страх, обстоятельства — чтобы это ни было и как бы низко оно не опустило, тебе нравится ощущать неизвестное». Она понимала это, заставляя девушку откинуть голову назад, добравшись до шеи. Выпрямившись, Кира жадно впилась губами в кожу там, где так громко и очевидно печатался чужой пульс, переплетающийся с собственным, мешающийся с ним, превращающийся в одну невероятную мелодию. Грудь тёрлась о грудь, то и дело задевая напряжённые ореолы сосков, отчего по телу растекалось странное, тёплое, заводящее чувство. Пальцы сдвинули в сторону мешающую ткань, оставляя в покое нитку, но проходя поверхностью среднего и безымянного меж половых губ, надавливая на крайний шар, почти без труда проталкивая в тело пару первых фаланг. Поглаживает, раздвигая мягкие складки плоти, растирая, выискивая по сорванным с губ стонам наиболее чувствительные точки. Собственное возбуждение било в затылок, учащая дыхание до возможного предела, быстро сбегая вниз, отражаясь небольшим влажным пятном на полупрозрачной ткани белья. Мысли кружили лихорадочно, пытаясь определить, что важнее в эту минуту — тело своё или удовольствие той, что стала на эту ночь для неё единственной. Рука отпустила грудь, дёрнувшись вверх, сжимая волосы партнёрши, вынуждая её наклонить голову, после чего последовал безумно долгий, страстный поцелуй, от которого припухли губы. D**** Это было восхитительно: не только танец тел, сейчас практически слитых воедино, но и душ. Знать и понимать, что каждое твоё желание и действие будет принято так, как должно — разве это не прекрасно? В этой девушке хотелось раствориться полностью и отдать себя, впитать до последней капли каждую нотку запаха тела, дурманящего сейчас сознание. К духам примешиваются уже иные, более низменные, но от того не менее прекрасные ароматы страсти, сжигающей не хуже пламени. Каждое касание остаётся на коже маленьким пульсирующим островком жара, заставляя помнить о себе ещё несколько секунд, играя свою мелодию, словно на инструменте, теперь уже извлекая из него вполне понятную симфонию из стонов и тяжёлого дыхания, сбивающегося вместе с укусами и новыми, жадными движениями — вперёд, прижимаясь ближе, нависая… Смотреть сверху в лицо прекрасной незнакомки, скрытое под маской, что совсем не мешает разглядеть её губ, нарочито демонстративно продолжающих ласкать грудь, ловким языком очерчивая тёмные ореолы чувствительной плоти. Стоило закрыть на мгновение глаза — и эмоции оживали, заставляя ладонь в мягких прядях волос комкать их невольно, ярко отражая наплыв эмоций. Как будто всё тело сейчас являлось одним большим зеркалом, отражающим кипящие внутри страсть, жар, растекающийся по жилам возбуждением, наполняющий собою. Новая мелодия стонов, связанная неразрывно с горячими поцелуями, заставляющими запрокинуть голову. Невидящим взором смотрит в потолок, не смыкая искусанных губ и сжимая второй ладонью кресло до скрипа ткани, впивается в неё ногтями, не смея совершить подобное варварство с чужими волосами. Будоражащие всё тело дрожью касания — по нежному бархату кожи шеи, невзначай или же нарочно дразнящие грудь, мешая вместе контраст прохлады влаги после поцелуев и прикосновений чужих сосков, прекрасно ощутимых через тонкую ткань. Ткань… Платье… Понимание сего «недостатка» больно ударило по сознанию. Ладонь с некоторым остервенением отпускает кресло, быстрее, словно боясь не успеть, обводит чужое плечо и, скользнув ещё ниже, может и против правил, но уже не в силах сдержать свой порыв, отодвигает дёрганными движениями полосы ткани в сторону. Обнажая плоть; грудь к груди — обнажая страсть, только после уже, справившись с основной целью, неторопливо упиваясь лаской поцелуев. Тонкие, словно живущие своей жизнью, пальцы этой девушки… Боже… Что они творили, понуждая согнуться, будто в страхе выпустить из себя всё сразу, и на секунду замереть, унимая непроизвольный порыв. Крупной дрожью по телу, отвечает новым выдохом, а после только отчётливее понимает, что пальцы останавливаться и не собираются: лёгкой своей игрой оставляя шарики бус вновь внутри, проникают в разгорячённое нутро, заставляя ощутить их движения, сливающиеся с колебаниями шаров внутри и… Нет… Собственные бёдра не остановились после этого, напротив, хоть и дёрганно, но толчками пытались поймать ловкие, ощутить в себе их ещё глубже. Изнывает от желания и прекрасно ощущает, как возбуждение мешается с истомой внизу, скручиваясь в теле тугим узлом, вырывая всё новые крики, от которых постепенно забывается всё, напирая на тело сверху. Прижимаясь и лаская сидящую в кресле девушку не отдельными прикосновениями, но всем своим телом, опаляет жаром кожи и собственной страстью. Затихая ненадолго и позволяя комнате вновь погрузиться в объятия невинной музыки, скользит языком меж губ в жадности слиться в долгом танце, ощутить играющий пирсинг чужого языка, вкладывая собственное дыхание в горячие уста, щедро делясь. Т*** Упиваясь телом любовницы, уже почти бездумно втягивая её запахи, вкус кожи, Кира пропустила момент, когда шальные пальцы прошлись по плечу, остервенелым движением на сорванном выдохе отодвигая полосу ткани платья в сторону. От прикосновения разгорячённой кожи к груди по телу прошла волна дрожи, заставившая сильнее прогнуть спину в неосознанной попытке максимально продлить появившееся трение, словно выжигая всё новые и новые искры из тел. Вскоре сползают с плеча и полупрозрачные лямки, обнажая всё больше. Нетерпеливым движением отстраняется, ровно настолько, чтобы стянуть мешающий верх ткани, оставляя его болтаться где-то на уровне живота, а затем снова притягивает к себе девушку, будто в шутливом наказании за непредусмотренное действие кусая ту за нижнюю губу. Не до крови, но ощутимо, вскинув совершенно безумный потемневший взгляд. Вторгается в податливый рот почти сразу, изучая, играясь с языком, периодически задевая кромку зубов, проводя по мягкой плоти губ, выдавая звериную сущность своей натуры, в жалкой попытке унять бешено колотящееся сердце. Ласкать чужие губы, оставляя влажные следы, подчиняя собственной воле, заставлять выгибаться навстречу, но в тоже время чувствуя, как тело непроизвольно отвечает само, стараясь быть как можно ближе к источнику удовольствия. Взаимного, кружащего голову удовольствия. На секунду отстранившись, перехватив нитку металлических бус, Кира проталкивает пальцы глубже, имитируя движение, но вместе с ними подаются назад-вперёд и шарики, вторгаясь в тело двойной волной, выбивающей и без того незначительный сейчас в объёме воздух из лёгких. Большим пальцем вновь коснуться клитора в беспорядочном влажном импульсе, растирая и массируя. Без конкретного ритма, нажима, амплитуды, но оттого ещё более непредсказуемо. Жарко… Настолько сильно, что кажется, будто воздух искрится, и стоит только чиркнуть спичкой, как всё вокруг взорвётся. Внутри горело не меньше, в сладком томлении скручивая внутренности, заставляя порой втягивать живот на очередном судорожном вдохе. Возбуждение не давало сидеть на одном месте, заставляя ёрзать в физической неудовлетворённости, словно в попытке приподняться, словно проталкивающиеся в чужое тело пальцы могли принести разрядку не только ему одному. Собственный голос не слушался, выдавая иногда хриплые, грудные звуки, отдающие стоном. Они врывались в поцелуй приятной вибрацией, ощущаемой то с одной, то с другой стороны, обжигающими импульсами доходя по нервам до мозга, в котором яркой аксиомой горело лишь одно желание — услышать, увидеть то состояние, когда эта покрасневшая, растрёпанная тёмная нимфа изогнётся в руках на точке наивысшего экстаза. Так, чтобы можно было губами поймать этот вскрик, впитать в себя каждую эмоцию, мелькнувшую в этот момент в невидящих глазах. И она продолжала истязать её, то оттягивая долгожданный финал, намеренно замедляя движение руки, то, наоборот, ускоряя его до меры возможного, до негромких хлюпающих отзвуков, так, что затекало запястье и лихорадочно горели щёки, но ни в коем случае она не позволяла себе остановиться. Ведь чем дольше находишься в пограничном состоянии, тем сильнее ощущения будут в конце. Губы вновь безошибочно нашли губы другие, продолжая терзание, от которого звенело в ушах и безумно кружилась голова… D**** Кто бы мог подумать, представить, что сегодняшний вечер растянется так надолго, отзываясь во всём теле настоящим океаном эмоций, который, казалось, вот-вот грозится перехлестнуть через край. Тела обнажены, но лишь наполовину, аккурат по пояс, продолжаясь дальше тонкой тканью и кружевом, сейчас столь аккуратно отодвинутым в сторону. Одежда, которая ни от чего больше не защищает, да и… Не хочется защищаться, сейчас даря всю себя — без прикрас и лишней мишуры, обнажая всё вместе с телом. Легко отстраниться, лишь только потому, что чужие ладони завершают столь нетерпеливо начатое — стягивая ткань окончательно, то ли награждая, то ли наказывая зубами к губам, оставляющими на нежной сладости приятную пульсацию боли, в возбуждении отзывающуюся в теле только большим наслаждением, вопреки здравому смыслу. И тут же продолжить поцелуй, жадно своими губами касаясь других, обхватывая язык, втягивая его в себя тесным пленом, посасывая и откровенно ласкаясь. Медленно сходя с ума. Движения внизу, в самом эпицентре бушующего в теле пожара, неуловимо меняются, становясь более… Глубокими, проникающими сразу с «обеих сторон» — пальцами и предметом — заставляя глаза в первую секунду широко распахнуться, отзываясь протяжным стоном. Спешит приноровиться к этому новому, дурманящему действу, всё равно однако не в силах поймать его ритм, а оттого дёргаясь безумно, сжимая плечи и волосы, легко царапая нежную кожу своими ногтями. Покачивания бёдер, рваные, не поддающиеся контролю, словно всё тело сейчас сосредоточилось на кончиках чужих пальцев подобно марионетке: вперёд — назад, раскачиваясь и всерьёз уже опасаясь в один прекрасный момент перевернуть кресло… Однако всё это мелочи, совершено неважные, ведь тугой узел внутри медленно, но верно поддается вместе с тихим рыком вместо стонов, с которыми тело нетерпеливо пытается двигаться на пальцах сильнее, насадиться на них куда дальше, чувствуя, что вот-вот, ещё секунда… Но вместо желаемого удовлетворения пальцы лишь дразнят, вырывая новые едва ли не звериные рыки из груди, почти замирая, заставляя изнывать от бурлящего внутри. Долгие, растянувшиеся в бесконечность мгновения этой игры, этого противостояния — пока, наконец, движения пальцев и шариков внутри буквально заставляют возбуждение достичь своего пика, перешагнуть черту невозврата, погружая в сладостную дрожь. Мышцы после столь долгого напряжения сводит — до сжатых зубов и вздутых желваков вместе с глухим стоном, вырывающимся изнутри, перерастающим в чувственный вскрик, заполняющий комнату без остатка. Сжимает, желая дать прочувствовать как можно больше именно себя, своих ощущений, краснеет отчаянно, прекрасно чувствуя, как тело влагой отзывается на проникновения, всё ещё не остановившиеся, как и бёдра. Пытается, несмотря на сводящую тело боль, продолжает пытаться растянуть сладкий миг как можно дольше, переливами, забывая о дыхании вовсе, но сейчас откровенно наплевав на это… Упивается собственным удовольствием, не контролируя дрожь своего тела и дёрганные движения, зажимая бёдра между коленей, под конец словно бы оседая, склонив голову вниз. Закрывает глаза и тяжело, сдавленно, втягивает воздух, как заведённая, не в силах остановиться… Т*** Вдох. Выдох. Выдох. Вдох. Такие простые, обычные операции сейчас давались с невероятным трудом в невозможности сосредоточиться на чём-то, кроме прикосновений к чужому телу — почти неконтролируемых, развратно безумных, но в тоже время отгораживающих от любых неприятных ощущений накрывающей волной наслаждения. Действия возымели эффект фактически сразу — губы обжёг очередной невероятно чувственный стон, прошедший мелкой дрожью вниз по коже, в которую впились аккуратные ногти, оставляя красноватые полосы на плечах и лёгкий зуд у корней волос. Кира позволила себе прикрыть глаза, опуская свободную ладонь на бедро девушки, сжимая, переходя на ягодицу, оставляя почти сразу исчезающие следы царапин в ответ, с каждым движением будто надавливая, стараясь сильнее насадить на пальцы. И в какой-то момент — взрыв… Стены комнаты отразили крик на грани рычания, такой по-животному страстный, но оттого лишь ещё более желанный. Откинувшись на спинку кресла, девушка с возбуждённой жадностью наблюдала, как судорожно изгибается в руках восхитительная, сжимая зубы, почти запрокидывая голову от накатившего лавой по венам. Запястье ноет от напряжения, но движение пальцев растягивается на какие-то лишние секунды, в попытке хоть на немного продлить эту сладкую агонию. И оно того стоило… Конвульсивно дёрнувшись, тело прогибается в спине навстречу, интуитивно стараясь быть как можно ближе, передавая уносящее сознание ощущение каждой существующей клеточкой кожи. Чужие колени почти сдавливают бёдра, а вокруг пальцев импульсивно сжимается нежная плоть, выбивая из груди протяжный стон-рычание, прежде чем девушка медленно оседает вниз. Тяжёлое, сиплое дыхание словно вытащенного после воды на сушу человека, пытающегося вернуть себе хоть немного воздуха, оно обжигает плечо, заставляя кожу покрыться мелкими мурашками. Собственные лёгкие горят примерно также, впервые за эти томительные минуты она позволяет себе сделать глубокий вдох. Ладонь мягко, почти с нежностью опускается на бёдра, проводя по коже с лёгким нажимом, поглаживая затем по вспотевшей спине, принуждая остановиться, замереть, возвращая в тело разум по капле. Хотя и на это потребовалось бы достаточно времени… Устроив растрёпанную темноволосую голову на своём плече, позволяя отдышаться, Кира медленно тянет нитку сделавших своё дело бус, осторожно вытаскивая игрушку, чувствуя, как импульсивно сжимаются внутренние мышцы после оргазма от такого откровенного прикосновения. Тело сверху ответно вздрагивает после, пока ещё не в силах полностью прийти в себя. Кира ловит расфокусированный взгляд и довольно улыбается, поднимая руку, рассматривая: пальцы влажные, чуть подрагивают после длительного напряжения. Негромко усмехнувшись, смотря в глаза незнакомки, повернувшей голову, скользит языком по собственной коже, слизывая терпковатую влагу. Нарочито неторопливо, расслабленно проводя кончиком языка по ямке между указательным и безымянным, затем выше — до чёрного ногтя, облизываясь, с лёгкой усмешкой во взгляде наблюдая за приходящей в себя смуглянкой. D**** Покой после подобного буйства казался чем-то совершенно невозможным, фантастическим, и тело на автомате продолжало двигаться, прижимаясь к чужому плечу, беспорядочно покрывая его кожу горячими поцелуями и щекоча дыханием, безошибочно угадывая оставленные собственными ногтями на светлой коже лёгкие царапины. Словно прося прощения, скользя по ним самым кончиком языка, оставляя прохладные следы. Постепенно слабея. Всё слишком… Слишком хорошо, и поверить в только что произошедшее откровенно трудно. Руки, да и вообще всё тело слушаются едва ли. По ним гуляют волнами отголоски пережитого пика удовольствия, вместе с до не приличия ярким ощущением влаги на бёдрах и металла шариков, давно уже нагретых внутренним огнём, скользящих наружу нарочито медленно. Несколько стыдливо ведёт бёдрами, отпуская из тугих объятий плоти, чувствуя после сосущую пустоту, как будто чего-то не хватает, непривычно… Воздух комнаты медленно, но всё же остывал от страсти, и она невольно прижималась ближе к сидящей в кресле, откровенно греясь, но и своим теплом делясь более чем щедро. Рассеянный взгляд вознаграждается улыбкой и маленьким, но столь волнующим зрелищем прикосновения языка к пальцам, несложно угадать, отчего блестящим столь влажно. Прекрасно ощущая там запах собственного тела, сейчас витающий в воздухе вместе с иными, но именно от них исходящий столь остро, заставляющий замереть, проглатывая в горле неожиданный ком. Вид столь очаровательный, дразнящий казался сейчас самым прекрасным и желанным из всего того, что только может быть на свете. Не удержавшись, Дана подаётся ближе, тихо выталкивая из губ вместе с выдохом: «Спасибо» — после касаясь чужого запястья. Скользит выше, не отрываясь, мягко щекой отодвигает кисть чуть в сторону и жадно втягивает в новый поцелуй — лучшая из наград и сильнейшее из желаний.