Одна ночь

Т*** Не открывая глаз, какое-то время ещё чувствуя гуляющие по телу волны тепла, сопровождаемые импульсивно сокращающимися мышцами, расслабленно вытягивает ноги, поглощённая изучением таких притягательных губ. Мысли возвращались в голову лениво, неохотно, подначивая разум начать анализировать окружающую обстановку. Девушка не могла с точностью сказать, сколько они пролежали так — время казалось таким относительным, но тело определённо чувствовало себя лучше. Когда Кира открыла глаза с затихающим огоньком пламени, то перед собой увидела лицо партнёрши — слегка раскрасневшееся с ещё припухшими губами, на которых остался влажный блеск. Плавно выдохнув, она вытянула руку, проводя большим пальцем по нижней, слегка надавливая, почти касаясь кромки зубов с лёгким прищуром. Знала, что хотя бы на какое-то время удовлетворена физически, чего нельзя было сказать о сознании, в котором уже рисовались картины очередной странички этой чарующей книги. Более активной, разнообразной, украшенной, художественной… Она улыбнулась лукаво, почти безумно, медленно поднимаясь на руках. Стоило ли спрашивать о продолжении? Говорить об очевидном — о том, что светится на дне зрачка маслянистым блеском греховного желания и возможностью его удовлетворения? Обоюдного желания. — Я надеюсь, ты не слишком устала. Тихий смешок, кончик языка скользит по губам скорее по привычке, чем осознанно. А в этой комнате имеется всё, благодаря чему идею можно воплотить, даже с лихвой. Пальцы с губ прошлись ниже, по беззащитной шее, слегка царапая, заканчивая свой путь в ямке меж ключиц уже без нажима, когда Кира наклонилась, щекоча кожу кончиками чёрных прядей, к уху девушки: — Сейчас ты встанешь с постели, пройдёшь в центр комнаты и, выпрямив спину, заведёшь руки за спину, — язык скользнул по контуру ушной раковины в быстром, дразнящем касании, — закроешь глаза, не сделав ни движения до тех пор, пока я не скажу… С негромкой усмешкой выпрямляется, поднимаясь с кровати, парой быстрых, небрежных движений заплетает волосы в косу, перекинув её на одно плечо, чтобы не мешались. Подойдя к шкафу, она обернулась, кинув ожидающий взгляд на прекрасную пассию. D**** Приятная нега, расслабленность — всё это сейчас растекалось по телу, и Дана была уверена, что не только по её. Они были так похожи, две девушки, столь идеально подходящие друг другу, словно прекрасные частички одной мозаики, в собственных эмоциях, чувствах и желаниях. Сейчас хотелось многого и, контрастом, — ничего. Быть всё также рядом, нежиться в объятиях и тепле друг друга — ленное желание, хотя… Были и другие. Мягким прикосновением кончик чужого пальца скользит по губам, приятно играя с нижней, ещё хранящей на себе прелесть влаги, ловит его, мягко, заботливо обнимая, укутывая собственным теплом. Молчит, но обжигает долгим, красноречивым взглядом, наблюдая, как прекрасная незнакомка поднимается, нависая над телом на прохладных, скомканных в порывах страсти простынях. — Усталость здесь не имеет силы, — тихо выдыхая, девушка вновь невольно прикрыла глаза, втягивая в себя воздух высоко вздымающейся грудью в приятном предвкушении, будоражащим приятной истомой, замирающей где-то внизу живота. Скользящий бег пальцев по коже, отмечающих свой путь лёгкой болью царапанья, заставляет поднять подбородок немногим выше, нарочно открывая шею подобной ласке. — Поняла… — сложно скрыть свою дрожь, да она и не пытается; чужие слова, горячее дыхание и тот смысл, что вложен в этот… приказ. Всё столь восхитительно и вкусно, что от подобного блюда отказаться просто не в силах. Тело медленно приходит в движение, изгибом плавных линий поднимаясь с кровати. Из одежды — лишь ткань чулок да тонкое кружево тёмного белья — лишь нижней его половины; верхняя покоится где-то на кровати, а может, уже давно слетела с неё, что, впрочем, сейчас совсем не важно. Дана не хочет портить сюрприз, взглядом провожая любовницу до шкафа, занимает почётное место аккурат в центре комнаты, сама, добровольно, сложив руки за спиной, изящной, можно даже сказать величественной осанкой расправив плечи, а после замирая. С лёгкой дрожью прикрывает глаза, словно бы обратившись в слух и тактильность. Т*** Карие глаза смотрели внимательно, с прищуром, наблюдая за обнажённым, отошедшим от кровати телом. Взгляд бежал с груди на бок, по спине вдоль позвоночника, по пояснице и на ноги… Такая, определённо, будет предметом восхищения многих мужчин. Словно греческая богиня, сошедшая со страниц бесконечных легенд и мифов, прекрасная в своей истинной, ничем не прикрытой красоте, она привлекала внимание. Но не сегодня. Сегодня она принадлежит только ей одной. Сейчас только от Киры зависит, что будет чувствовать эта богиня, ведомая тихим, но повелительным тоном, на выдохе слетевшем с бледных губ. Это знание, это ощущение будоражило кровь, добираясь до чего-то тёмного внутри, никем не тронутого ранее, но оттого лишь ещё более призывающего. Когда девушка исполнила то, что требовалось, Кира позволила себе ещё один обжигающий взгляд, прежде чем шагнула к шкафу, выискивая то, что было нужно, с тихим шорохом выкладывая предметы на край кровати. Невидимые часы мерно отсчитывают секунды. Повязка. Бесшумно опускается поверх плотно сидящей маски, перечёркивая возможность видеть происходящее. Тонкие нити завязок создают неощутимый узел-бантик сзади, осторожный, однако не цепляющий ни один волосок в натяжении. Даже напряжённость должна быть дозированной, если есть желание получить от неё именно удовольствие. Тонкая верёвка. Обманчиво хрупкая, но на деле, проверяясь не раз, спокойно может удержать человеческий вес. Белая, так ярко контрастирующая со смуглой кожей. Один конец перекидывается на шею, пока легко, крест на крест уходя под грудь, немного приподнимая её, узел за спиной и снова вперёд — в этот раз пройдя выше; короткий узел в ложбинке, фиксируя путы так, чтобы те случайно не соскочили и не затянули шею, а затем вниз, своеобразной сетью оплетая бока и живот, перебираясь на руки. Связывая аккуратные запястья. Ладонь почти с нежностью скользит по внутренней стороне бедра, несильно шлёпнув, заставляя расставить ноги ещё на полшага, чтобы удобнее было продеть верёвку меж них. Словно сеть плела на чужой коже: узел чуть ниже пупка, от которого отходило два края, созданных из нескольких пар — в стороны по бедренным костям. От этих «пар» вниз спускались ещё несколько шнуров, также скользнувших меж ног: так, чтобы любые попытки оттянуть связанные руки назад натягивали верёвки в промежности, натирая, сдавливая… Закрепив своё творение и проверив его на безопасность, чтобы нигде не перетянулось лишнего, Кира отошла на шаг. Облизнулась. Остались последние штрихи. Два аккуратных зажима с подвеской устраиваются на сосках, ловя напряжённый вдох. Пальцы прошлись по губам, слегка надавливая на нижнюю, заставляя приоткрыть рот. Завершил красоту силиконовый кляп-шарик, аккуратно застёгнутый сзади, чуть ниже ниток повязки. — Прекрасна. D**** В комнате не было темно, напротив, свет выгодно выделял все детали — не яркий, но словно бы подчеркивающий игру теней смуглой кожи и лёгкого полумрака. Но всё это было для чужих глаз, собственным же досталось полное неведение, темнота опущенных век, куда надёжнее любой из всех возможных повязок. Впрочем, ощущение оной только сильнее подстегнуло все ощущения, выбросом адреналина играя в крови. Заставляя сердце в груди стучать быстрее, разгоняя по телу жидкое, концентрированное возбуждение, наполняя каждую клеточку приятным теплом, заставляя невольно отзываться уже от одного лишь предвкушения, а между тем прикосновения невидимых ладоней лишь начинали свой танец по покорно замершему в центре комнаты телу. Тихие звуки подстёгивают воображение куда лучше, чем мог бы это сделать самый извращенный разум, будоража до тихой дрожи, заставляя крылья носа расширяться с каждым разом сильнее, втягивая воздух тяжёлым дыханием, словно бы пытаясь не увидеть, но учуять, услышать… Запах прикосновения? Нет… Но запах ладоней, совсем близко, а может и чего иного, что в своей игре пока лишь уготовано. Прекрасно. Резкое, тонкое — от верёвки, не отличающееся грубостью, напротив, скорее особенное, аккуратное, легко сжимающее шею на подобии столь любимого ошейника. Но в то же время совершенно иначе, обхватывает лишь первым из штрихов — росчерком белых линий на смуглом полотне — без всяких сомнений опытной рукой художника, ведёт многим ниже, обнимая чувствительную грудь, где уже без труда можно заметить тёмные ореолы возбужденных сосков, покрытых мелкими мурашками, словно от холода, но на деле коктейль из эмоций в своём составе имел куда больше компонентов… Ловкие мазки «кистью» сковывают уже не столько и не только приказом, но и путами, удерживающими тело, при всём желании не позволяя теперь пошевелить руками. Одно лёгкое движение — прикосновение и просьба, даже не высказанная вслух, и собственные ноги раздвигаются чуть шире, вместе с ощущением скользящих по горячей плоти верёвок. Кажется — натяни их немногим сильнее, и они пройдут меж плотных губ, впиваясь в разгорячённое нутро, видимо, и оставленные там именно с таким расчётом. Очаровательно. Любовница, как умелый паук, кончиками пальцев скользит почти невесомыми прикосновениями по каждому из узлов, словно бы проверяя творение на прочность, выверяя каждый штрих собственного шедевра, где смуглое тело стало частью композиции, прекрасной основой. Тот холст, что был так необходим… Впрочем, окончено ли творение? Дана не знала, и это незнание по-прежнему будоражило кровь, заставляя в каком-то безумном нетерпении ловить каждый из звуков, но при всём при этом стараясь оставаться неподвижной, в послушании и восторге не желая портить сотворённую чужими руками картину. Высоко поднятую грудь ловят острые, чувствительные объятия двух зажимов, вызывающих внутри настоящую бурю, заставляя сорваться на тихий, протяжный стон, облизываясь. Медленно сглатывает и с некоторой тревогой ожидает новое прикосновение. Словно бы движение языка заметили, касаясь теперь губ, заставляя открыть их шире, а после вкладывая в уста аккуратный шарик кляпа, наполняя рот и более не позволяя ему закрыться. Тихий выдох. Одно единственно слово — оценка всему — звучит совсем рядом, но Дана не может никак ответить, не вправе пошевелиться, не в силах ничего сказать, вместо этого выдавая себя дыханием. Сжимает ладони только крепче, впиваясь ногтями в нежную плоть, о собственной скованности сейчас отчаянно жалея и наслаждаясь ею одновременно, желая коснуться тела и не в состоянии этого сделать, отчего получая лишь ещё большую дозу. Замкнутый круг, грозящий свести с ума столь восхитительным удовольствием, долго держать все эти эмоции взаперти — нет сил, они рвутся наружу из тела, как и бешено стучащее сердце — из груди… Т*** Она следила внимательно, не отрываясь, за каждым изменением, каждой новой эмоцией, скользнувшей по чужому лицу. Ставя своей целью не столько собственное удовлетворение, сколько желание вызвать в другой особенную бурю ощущений. Слышать сердцебиение. Кожей чувствовать сорванное дыхание. Создавая вожделенной новый «наряд», изредка затягивая путы, Кира отчаянно пыталась сосредоточиться на технике, чтобы не причинить вред той, что так спокойно отдала власть над собой в её руки. Доверие, контуром очертившее этот поступок, призывало к аккуратности, но возбуждение, накатившее вместе с этим, вызывало мелкую дрожь, мурашками скатившуюся по спине. Контролировать себя было сложно, пальцы то и дело касались бархатной кожи. С беззлобной усмешкой Кира отметила про себя, что девушка вновь на взводе, и тихий стон — лучшая награда, как доказательство: то, что она делала — обоюдно приятно. Правда, вот в какой степени… Губы растягиваются в улыбке. Ладонь скользит снизу вверх, будто пересчитывая подушечками пальцами сделанные узлы. Лениво, но в то же время расчётливо задевая мизинцем подвеску, заставляя ту слегка качнуться на левом соске, затем перебегая на другой, мгновенно отмечая неровное дыхание. Потом выше — по шее, к силиконовому шарику с маленькими отверстиями, чуть надавливая, словно проверяя на прочность. Где-то на периферии сознания мелькнула мысль о том, как долго скованной хватит сил сдерживать слюну?.. Кира обошла свою пленницу, жадным взглядом исследуя кожу под верёвками, которые как маленькие змеи оплели столь великолепное тело, дотрагиваясь до самых сокровенных, жарких мест. Слабый шорох у кровати — и с характерным шлепком кожаный стек опускается на раскрытую ладонь. — На колени, — в голосе звучит улыбка, но безумная, шальная. Голос твёрд, хотя и отдаёт бархатными нотками. Наказание или удовольствие? Кира подходит ближе, поудобнее перехватывая твёрдый хлыст, прежде чем опустить часть его — плоскую поверхность — на смуглую кожу ягодицы. D**** Прикосновения играют множеством фантомов, маленьких призраков: и не поймёшь, где тела действительно касаются столь желанные пальцы, а где всего лишь верёвки тянут узлами, задевая мельком живое, трепещущее. Словно язык пламени, тело ни на секунду не замирает на месте, оставаясь притом неподвижным. Отвечая то тяжёлым выдохом, то дрожью, то невольным микродвижением — лишь волной из того океана, что сейчас бушует внутри, наполняя, как сосуд, готовый вот-вот перехлестнуть через край, а то и вовсе разбиться. Лёгкое, едва заметное со стороны прикосновение пальцев к грузу, прикреплённому к возбуждённой плоти соска — тело отзывается грудным стоном. Хочется провести языком по губам, облизнуться, но шар мешает, оставляя возможность лишь втягивать в себя воздух сквозь множество дырок, жадно глотать столь некстати обильную слюну, только предательски затрудняющую дыхание, сжимая упругий материал между зубов — хоть каким-то облегчением, тенью невольных эмоций, отражающихся сейчас на лице столь незамысловато. Новый звук — движение где-то у кровати, комната стала неожиданно больше, во мраке может скрываться множество лиц и глаз, но Дана знает прекрасно — шедевр лишь для них двоих. Творца и его творения… Тихий шлепок вновь будоражит мысли, и без того безумным хороводом гуляющие внутри сознания, заставляющие замереть, ощущать, как сердце пропустило несколько ударов, реагируя на повелительный голос позади с нотками приятно отзывающегося внутри безумия, находящего в теле собственный отклик. Она не размышляет ни секунды, неловко, неуверенно поведя плечами, согнув было ноги. Пытается по привычке помочь себе руками и тут же замирает, с глухим стоном ощущая, как верёвки давят, врезаясь в чувствительные точки, заставляя остановиться, перебарывая собственное тело. Тяжело втягивает воздух в очередной раз — отчего-то в лёгких он резко стал дефицитом. Действуя теперь уже аккуратнее, опускается сначала на одно, а после и на второе колено, по-прежнему сохраняя аристократическую прямоту осанки — не вправе она разрушить созданное чужими руками. А через секунду — резкий, хлёсткий удар. Хоть и не сильный, но всё же обжигающий, обрушивается на нежную кожу, оставляя на ней свой след приятной глазу краснотой. Вырывая из груди новый стон, смешанный с мычанием, заставляющим ощутить, как с губ вниз, к подбородку, скользит невольно вырвавшаяся наружу капелька слюны — ещё одной игрой прохлады увлекая, медленно скатывается вниз, оставляя влажную дорожку и замирая лишь на шее, словно бы запутавшись в верёвках. Т*** Ощущение покорности другого существа, столь необыкновенного, ограниченного сейчас, кружит голову не хуже самого лучшего наркотика, если не сильнее. Словно зрение и слух вдруг обострились до невозможности, цепляя внимание на всякой мелочи, кажущейся даже незначительной, но в действительности отзывающейся в собственном теле приятной истомой. Видела все её эмоции, как на открытой книге при ярком свете, хотя ночь уже откровенно и давно вступила в свои права владения людскими душами, пробуждая в них демонов. Лаконичный приказ — и девушка было опускается ниже, но тут же замирает, будто вздрагивая всем телом, а стоящая рядом Кира лишь довольно ухмыляется, зная, как сейчас натянутые путы будут «мешать», вырывая из груди всё новые стоны, приглушённые кляпом, оттого сильнее заводящие… Где-то внутри даже подивилась сохранённой осанке, но промолчала, позволив восхищению просочиться во взгляд. Первый удар. Как пробный, примеривая силу, место, наклон. Оценивая результат тут же, проводит ощутимо прохладной чёрной кожей по «опалённому» месту. Краем глаза замечает влажную каплю, прочертившую дорожку по подбородку на шею. Стек медленно поднимается по бедру выше, ловя эту каплю, размазывая по коже. Второй удар. По левой груди сверху, заставляя груз зажима дрогнуть, оставляя ещё один почти невидимый глазу след. Похожим процессом кожаный прямоугольник плавно обводит правую грудь. Карие глаза темнеют, дыхание срывается, но она не позволяет себе показывать это, как очевидное, обходит пленницу сзади и без жалости проходится стеком по ягодицам серией быстрых, коротких шлепков. В разных местах, не давая ни секунды перерыва, не позволяя сосредоточиться на чём-то конкретном, намеренно иногда задевая верёвки, опущенные меж ног. Чёткими движениями рассекая воздух с тихим свистом, оставляет на смуглой коже розоватые следы, не давая им исчезнуть ещё какое-то время… D**** Подчинение. Добровольно отдать себя, своё тело и даже душу на волю незнакомому человеку… Определённо, у этого чувства был совершенно особенный, извращённый, но от того не менее прекрасный и манящий вкус. Поддаться чужой власти в угоду собственному удовольствию и это же удовольствие доставляя — собою. Было в этом нечто неправильное, а от того вкусное. Запретный плод всегда сладок… Боль ударов. Нет, не так — их нельзя было назвать именно болезненными. Конечно, они несли и это ощущение, но лишь блеклой тенью. В сравнение с тем наслаждением, что вызывали в теле, находя свой отклик в приятном жаре возбуждения, ожогами пульсируя перед мысленным взором, маленькими озёрами тепла. Скольжение чего-то, если судить по ощущениям — стека, подобрало влажный след, размазывая по коже тонким росчерком, резким, заставляющим вновь вздрогнуть. Новый удар, прямиком по груди, может, и не вызвал бы ярких эмоций, оставаясь обычным ударом, пусть и безумно приятным, но… Он задевает ещё и зажим на соске, пробуждая внутри не то что бурю — настоящий ураган эмоций, заставлял невольно передёрнуть плечами и тут же вновь содрогнуться, с глухим стоном ощущая, как верёвки скользят между ног, уже порядком пропитавшись влагой. Пускает против воли всё новые капли с дрожащих губ, тяжело, влажно хлюпая, втягивает воздух в себя, тут же зайдясь тихим кашлем. Поведя головой из стороны в сторону, не видя, но прекрасно чувствуя, как от резких выдохов слюна сочится лишь сильнее, стыдится, поспешно пытаясь втянуть её обратно, но всё равно ощущает более чем прекрасно, как она чертит на коже дорожки вниз, стремясь к груди, но замирая на верёвках. Шуршащие шаги по ворсу, едва слышные, но все чувства сейчас болезненно обострены. До такой степени, что каждый удар — лезвие по коже, не вспарывающее её, но оставляющее столь же ясный след. Вот только теперь без всякой пощады и церемоний, резко, звонко покрывая шлепками ничем не защищённые упругие ягодицы — тонкая лямка кружева белья не в счёт — заставляя с дрожью во всём теле приподниматься на коленях, словно бы в нетерпении, однако тут же замирая лишь от одной мысли о возможности падения, впрочем, ускользающей столь быстро, как и появляющейся. В голове до боли звенящая пустота, вместо мыслей. Прогоняя их все разом, вынуждая содрогаться, мычать — ударами чуть ниже, нарочно по верёвкам, отзывающимися внутри буквально разрядами тока. Почти тщетная теперь уже попытка удержать равновесие… Неосмысленно дёрнув стянутыми за спиной руками, едва ли не падает на пол грудью, но вовремя сумев устоять, выставляет впереди себя колено, нагибаясь ниже, не видя сейчас, но буквально ощущая, как от зажатого меж губ шарика тянутся вниз тяжёлые, блестящие нити слюны. Т*** С какой-то сумасшедшей улыбкой Кира наблюдала, как сквозь отверстия в шарике кляпа протекает слюна. И хотя девушка и пыталась как-то это контролировать, физика тела брала своё. Глухие стоны вновь — и вот новые капли влаги перечерчивают подбородок, слетая на грудь и пол, когда она пыталась тряхнуть головой. Стек безжалостно разрезает воздух вокруг, впиваясь в нежную кожу тёмным материалом, оставляя ровные прямоугольные отпечатки, которых уже, впрочем, было так много, что на ягодицах с обеих сторон образовались округлые красные пятна. Видела, как вздрагивает и дёргается смуглянка, пытаясь, то ли отдалиться, то ли податься навстречу очередному удару, но вот неровный полушаг, выставленное колено… Попалась. Бледные губы изгибаются в ухмылке, стек замирает в руке, когда Кира, присев рядом со своей жертвой, вытягивает свободную ладонь, вплетая пальцы в чужие волосы. — Милая… Разве я разрешала тебе двигаться? Приторность слов разбивается о негромкий, почти змеиный тон. Пальцы сминают короткие пряди, сжимая у корней, а затем резко дёргая назад, импульсивно заставляя прогнуть спину, отчего верёвки внизу натянулись. Впитывает кожей этот изогнувшийся дугой образ, чувствуя жар тела другой, приблизившись почти вплотную, позволяя ощутить собственное тепло. Подушечки пальцев невесомо поглаживают голову, но пряди не отпускают, не позволяя принять ровного положения. Кончик языка скользит по обнажённой, беззащитной шее, собирая одну из бесчисленных капелек слюны, отметив, как рефлекторно дёрнулась глотка. Короткий укус оставляет след ровных зубов. Усмехается довольно, глаза горят. Свободная рука перехватывает стек — обратным, ребристым концом вперёд. Проводит им меж слегка разведённых верёвками ягодиц, надавливая, а затем опуская ниже, касаясь промежности, проводит несколько горизонтальных линий. — Влажная, — хмыкает удовлетворённо, рассматривая блестящую в неверном свете рукоятку, прежде чем подняться на ноги, отпуская чужие волосы. Стыд? Это не то слово, которое нужно вспоминать здесь, где воплощаются самые скрытые желания. Кира отходит, растирая на пальцах влагу с жёсткой улыбкой. Достаёт из-за угла небольшую конструкцию, которая в её руках превращается в импровизированный стул. Две железных опоры, высотой сантиметров в сорок, на небольшом расстоянии друг от друга соединяются удлинённым лоскутом прочной ткани… Возвращается к своей пассии, окидывая её оценивающим взглядом, желая отметить общее состояние, и, убедившись, что ничего негативного в нём нет, устанавливает поддержку рядом на полу. Обходит со спины и почти мягко давит на спину с коротким: «Ниже» — заставляя опуститься на вытянутую ткань так, чтобы грудь оставалась свободной, незакрытой. Это неплохо заменяло вытянутые руки в данный момент, сохраняло элемент неподвижности и в то же время более удобно открывало ещё хранившие жар ягодицы, чем Кира, несомненно, была довольно, облизывая губы. D**** Тихий свист стека, рассекающего воздух, практически сливается со звонкими, хлёсткими ударами его лопатки, спустя несколько долгих мгновений после расцветая болью в сознании и жжением на коже, медленно краснеющей отпечатком. На бледности подобный румянец выглядел бы куда более восхитительно, здесь же все очертания немного смазывались, заставляя прилагать больше усилий до приятного глазу цвета. Но кто был бы против… Поняла, что ослушалась, ещё до того, как исчезли звуки. Тело не поддавалось контролю, упади она или останься стоять — теперь уже неважно; важно то, что она пошевелилась, нарушив приказ, а вольно или невольно — значения не имеет. Не в этот раз. И смуглянка осознаёт это прекрасно, укрепляясь в своём мнении, не обманывая себя ни сладостью голоса, ни нежностью ладони, зарывшейся в шёлк волос. Грудь, на свет блестящая от обильной влаги с губ и пота, высоко вздымается, пользуясь передышкой, но с каждым вдохом невольно заставляя груз зажимов на сосках качаться лишь сильнее, терзая упругую плоть. Сжимает кляп зубами — и всё равно не в силах удержаться от тихих стонов. Движения ладони в волосах словно бы разом меняют свой окрас, резко, с силой оттягивают назад, заставляя всё тело выгнуться дугой, выставляя украшенную грудь вперёд. На пару с тихим протестом мычания верёвки впиваются в разгоряченную плоть, вдавливая вместе с собою внутрь и тёмную ткань нижнего белья. Телу жарко. Неимоверно. Этот жар становится сильнее от ощущения близости прекрасной невидимой незнакомки. Едва ли не прижимается, заставляя страстно жалеть о невозможности ответить тем же, стоя на полу коленями, пытаясь свести их вместе, запоздало исправляя собственную оплошность и стараясь отвязаться от мысли, что этого делать, в общем-то, тоже не разрешали… Язык в наглую скользит по нежной коже шеи, натянутой, открытой глазам и ласкам, вынуждая тихо сглотнуть ком в горле, а заодно и слюну во рту. После вновь жадно втянула в себя воздух, почти тут же ощутив быстрый, яркий укус. Определённо, шея — это слабость, заставляющая всё тело выгнуться и замереть. Не издавая ни звука и будто даже не дыша, балансируя на тонкой грани невидимого лезвия ножа с ощущением скользящей между ног рукояти, явственно прочувствовав каждое из рёбер её ручки, дразнящей плоть. Влажная… О да. И уже давно — настолько, что сложно не отметить прохладу на почти раскаленной коже. Отрицать что-либо не имеет смысла, всё тело девушки сейчас — открытая тетрадь, прочесть которую труда не составляет, как и внести нечто своё. Звук отдаляющихся шагов отзывается тихим и словно бы робким мычанием-протестом, однако на движение — запрет, а потому тело остаётся на коленях, медленно и тяжело приходя в себя после этой пытки, с горящими до сих пор ягодицами отчётливого, почти бардового оттенка. Она не знает, чем занята девушка, но уверена, что это ещё не конец, будто собственному телу мало досталось… Впрочем, оно ведь так и есть. И теперь, добравшись до сладкого, она не в силах насытиться, желая ещё и одновременно служа пищей. Прекрасный симбиоз. Короткая фраза после возвращения и мягкое, почти нежное прикосновение ладони. Дана не видела конструкции перед собой, только слышала невнятное шевеление, но подобного слишком мало, чтобы не испугаться падения. Сердце успевает ухнуть куда-то вниз, а руки — рефлекторно дёрнуться, пытаясь прикрыться и вызывая тем самым только новую бурю ощущений, смешавшихся с мягким давлением ткани в плечи. Упирается в неё щекой, почти ложась, но не грудью, зависшей над полом вместе с мерно качающимися в синхронном танце на ней грузами. Руки, сложенные, схваченные верёвкой со спины, теперь предстают иначе — шедевр в новом ракурсе, весьма откровенном, если учесть невольно выставленные ягодицы, приподнятые выше с изящно прогнувшейся в пояснице спиной. Дана знала: девушке позади это придётся по вкусу. Даже если цена тому — вновь давящие на влажное лоно верёвки. Т*** Медленно падать в манящую пустоту, позволяя сознанию разбиваться об острые камни желаний, всё глубже погружаться во тьму… Так привлекательно, что поддаёшься неосознанно, распаляясь, вытягивая за невидимые нити изнутри нечто тёмно-красное, зыбкое, опасное в своей неконкретности. Словно зеркало, радужка отражает неровные дорожки влаги на коже, судорожно сжимающие шарик кляпа губы на очередном вдохе, когда тело безвольно — так покорно склонена голова… Будто связана нитями кукловода. Высокого, черноволосого кукловода, чьё лицо до сих пор скрыто маской. Это знание скручивалось горячим комком где-то на уровне живота, иногда слишком резко скатываясь вниз лёгкой дрожью, когда девушка рядом нервно дёргалась от очередного прикосновения. По венам пустили расплавленное вожделение, что заменило кровь и сейчас ожесточённо путало разум. Кира не спускала глаз со своей жертвы, будто выискивая малейший промах, с той минуты, как затянула последний узелок импровизированного бандажа. И таких уже было достаточно… Улыбка не покидала губы, а в висках чуть тянуло, перед глазами давно стояла дымка. Дёрганные движения, мычание сквозь плотно обхватившие шарик губы… Она дала ей передышку. Достаточную, чтобы немного придти в себя, но слишком короткую, чтобы расслабиться вовсе. Проверив на прочность установленную конструкцию — всё же не хотелось, чтобы столь прекрасная картина рухнула в прямом смысле в самый неподходящий момент — Кира обошла стоящую на коленях девушку, ладонью почти любовно проводя по горящим ягодицам. Немного подёргала верёвки, местами натягивая, и аккуратно отодвинула в сторону ткань промокшего белья, позволяя уже более жёсткому материалу устроиться меж половых губ. Очередной набор глухих стонов и мычания был перечёркнут звонким ударом ладони по бедру. Довольно облизнувшись, наблюдает, как сбоку появляется ещё одна покрасневшая отметина, и поднимается на ноги, на минуту вновь оставляя пленницу в тишине. Из шкафа на свет был вытащен небольшой, размером с яйцо и похожий на него по форме, предмет из полупрозрачного материала. Но гладким он не был, «ощетинившись» мягкими отростками силикона по всей поверхности. С одного края выходил удлинённый шнур с колечком для более удобного фиксирования. В сторону лубриканта девушка даже не взглянула — смазки было более чем достаточно. Присев на колено рядом с замершей смуглянкой, слегка давит пальцем на верёвку в том месте, где она натирала клитор. С негромкой усмешкой после сдвигает и её, осторожно проталкивая округлый предмет в тело: намеренно медленно, давая почувствовать каждый «усик», затронувший чувствительный стенки. Возвращает путы на место и отстраняется. Маленький пульт в руке, три основных кнопки — три режима, и она щёлкнула первый, позволяя игрушке начать посылать по телу мерно вибрирующие импульсы. D**** Тьма застилает взор даже без какой-либо повязки, не позволяя ничего увидеть. Разве что яркие, цветные круги перед глазами — маленькая галлюцинация в качестве отражения гудящего в теле возбуждения, заставляющего отзываться настоящей симфонией из звуков: от отчаянно громкого биения сердца и до многотональности выдохов, от простых вдохов и до протяжных, полных мучительной сладости стонов. Собственное тело отзывается ощущениями, переполняющими разум вместо картинок: болью упирающихся в пол коленей, даже несмотря на мягкость ворса, руками, стянутыми за спиной не в самом из удобных положений. Ну и, конечно же, верёвками, что оставляли под собой отчётливо яркие следы, особенно внизу, помимо влаги заставляя плоть отозваться покраснением. Внутри горит пламя: казалось, сделай на коже надрез — и наружу выскочит огонёк вместо крови. Слишком жарко, тело лишь переплетением линий прикрыто, но оттого не легче ни на секунду — сам воздух раскален вокруг, вот-вот задымится. В каком-то даже отчаянии, не желая скатываться в пропасть до последнего, девушка мыслями цепляется за боль, всё ещё чувствуя следы ударов на своей коже, и каждый из них — спасительная соломинка и то, что привело к краю пропасти одновременно. Прекраснейший из парадоксом. Пухлые губы дрожат, а белый жемчуг зубов терзает несчастный шарик в тщетной попытке его раскусить, находя в этом некое облегчение, будто выпуская пар, переполняющий собою тело. Почти невесомое прикосновение пальцев к горящей после ударов заднице отдаёт приятной прохладой, иллюзией, быстро развеянной звонким шлепком — не стеком, но ладонью, отзываясь довольным мычанием. Верёвка режет, терзая плоть, заботливыми руками устроенная аккурат меж нежных губ, сдвинув в сторону последнюю тонкую защиту давно уже влажной ткани нижнего белья. Путы теперь играют по покрасневшей от её жестких ласк коже, заставляя повести плечами, а после и бёдрами из стороны в сторону, громко сглатывая, удерживая внутри стоны и чувствуя, как от невольного движения вновь в танце ожили грузы, напоминая о себе. Тишина. Совершенно неожиданно всё вновь затихает, заставляя покрыться мурашками — затишье перед бурей? Девушка давно уже ходит буквально по краю собственного возбуждения, вот-вот перешагнёт дальше, только заставит ли это остановится столь сладкую пытку? Она бы не хотела. Вновь шаги, совсем рядом, заставляющие всё тело замереть в напряжении, ожидая неизвестно чего и откуда. Неожиданно ощущает новое касание в самом низу, что извлекает наружу стон, словно кто-то давит по клавише рояля — играя на растёртой коже, чувствительном клиторе, тут же заставляя тело выпрямиться в тщетной попытке ослабить нажим. Благо верёвка быстро уходит в сторону, принося желанное облегчение и прохладу свободы, почти сразу смешивая восторг с ощущением толкающегося внутрь какого-то предмета, мягкого в сравнении, но оттого не легче и на секунду. Мягкие наросты новой игрушки — острейшие лезвия, заставляют отозваться громким, неподвластным мычанием и с тихим всхлипом, пока, наконец, сюрприз не замирает, целомудренно вновь скрытый без возможности выскользнуть наружу. Чужеродный предмет прекрасно ощущался нутром, пусть и небольшой, но вызывающий чувство заполнености, а после с неслышным щелчком наполняющий вибрацией, сводящий с ума медленно, но верно… Терпения хватило на несколько секунд, тело давно уже на взводе — стоны удержать было просто невозможно и те быстро наполнили комнату, диковинно искажаясь кляпом и влагой: всё горит, на грани оргазма. Т*** Самый вкусный коктейль — это тот, что создан из лучших ингредиентов, идеально сочетающихся между собой в нужных пропорциях в умелых руках. Кончик языка скользит по бледным губам, исчезая, после чего их край прихватывают зубы. Так жарко самой, что уже немного подрагивают руки в напряжении. Но вот она — вершина её творения, продукт столь долгого и расчётливого труда, почти законченный — девушка, готовая упасть в пустоту, выгибающаяся, но оттого лишь острее чувствующая каждое движение, прикосновение, скольжение. И пусть уже не такая ровная осанка, пусть волосы растрёпаны, щёки красны, а по подбородку стекают неровные дорожки слюны — она прекрасна, только теперь другой красотой. Усмехается, отойдя на полшага, всматриваясь в представшую перед глазами картину, с восторгом наблюдая, как пленница терзает сама себя, дёргаясь в искусно созданной паутине, в тишине раскалённого воздуха, прерываемого только едва слышимым вибрирующим звуком. Кира видит, что та уже на грани, готовая вот-вот провалиться в оглушающий оргазм, и именно поэтому она отключает игрушку. Ещё не время… — Не двигайся, — она позволит ей захлебнуться в собственном крике удовольствия, но позже. Грудь судорожно приподнимается на каждом вдохе, отчего качаются грузы на зажимах сосков, оттягивая сильнее, жёстче сжимая свои стальные объятия. Кира отходит к столику у кровати, туда, где стоят уже потухшие, перепачканные застывшим воском красные свечи. Рядом со сгоревшими стоит две незажжённых, а рядом — коробок спичек. Она заметила это, когда лежала в постели, расслабленная и удовлетворённая, лениво рассматривая окружающую обстановку. Взяв необходимое, возвращается к пассии, ещё дрожащей, вспотевшей, возбуждённой до крайности, вытягивает руку, вновь оглаживая красноватые округлости ягодиц, на пробу слегка дёргает шнур вибратора на себя, а когда силиконовый бок игрушки показался на виду, возвращает его на место, выпрямляясь. Улыбка безумная. Чиркает спичка. Короткий фитилёк разгорается на удивление быстро, отбрасывая неровные тени на распростёртое тело, подчёркивая выразительные линии, отражаясь в замерших подтёках влаги… Первая алая капля стремительно летит вниз, разбиваясь о горящую кожу бедра. Следующая через секунду уже обжигает ягодицу. Кира шумно втягивает в себя воздух, выпрямляя свечу, позволяя огню расплавить воск, а затем снова немного наклоняет: поясница, ягодицы, нежная кожа меж них, затем выше — по рукам, лопаткам, плечам — капли не знали пощады, распуская на коже алые застывающие цветы. Вибратор включается вновь. D**** Дрожь расползается снизу приятной вибрацией самого тела и вибратора внутри, заставляющего только сильнее упираться в мягкое ложе стула, прекрасно ощущая сколь болезненна ласка грубой верёвки, но уже не в силах от неё отказаться, изгибаясь. Сама заставляя её медленно, в извращенной нежности, скользить меж ног. Сложно удержаться от ярких выражений своих эмоций, вот только возможностей оставлено чрезвычайно мало: ни взгляда, ни слова, лишь глухие выдохи и движения — язык тела, что заменяет сейчас все слова, куда честнее. Она уже не слышит позади шагов, ощущает себя словно в агонии, ничего не видя перед собою, теряясь в ощущениях и почти не чувствуя тела, всецело надеясь на опору, стоя на дрожащих коленях, сводимых болезненной судорогой в нездоровом желании финала. Стоп. Долгий, отчаянный стон — и тело приходит разом в движение, словно бы отражая возмущение, тщетно пытаясь получить продолжение, не в силах этого сделать. Чужие слова позади режут сознание, заставляя замереть, но собою отражая муку, как наркоман перед дозой, дрожащий, жаждущий и не смеющий даже попросить, хотя сейчас скорее даже не имея и возможности, откровенно изнывая. Тихие шаги раздаются в голове громом набата, гигантским молотом. Звуки будоражат распалённое сознание. Лёгкое прикосновение ладони к горячей ягодице — сродни локальному взрыву, смерти и рождению одновременно. Натяжение провода и тянущийся наружу вибратор всего-то, а ощущение — словно из тела вытягивают живой, очень важный орган, заставляя податься бёдрами чуть назад, навстречу, глухо сглотнув и испытывая облегчение, когда маленькое «яйцо» вернули обратно, вложив в горячие объятия плоти. Тело вновь замирает в нетерпеливом, вынужденном ожидании, пока чужие ладони где-то выше творят магию шорохов, пока кожу бедра не опаляет «поцелуй», заставляя вздрогнуть от неожиданности… Казалось, раскалённая капля прочертит дорогу до самого низа, но нет — алый росчерк тормозит быстро, внося в произведение чужих рук новые краски, новый слой, в противовес не обладая чёткостью, стягивая, украшая кожу в совершенно невообразимой по своей прекрасности манере накладывающихся друг на друга огненных цветов, постепенно охватывая собою всё сознание, где в цене возбуждение, а вовсе не боль от жгущих расплавленных слёз свечи. Т*** Жажда… Безумная, неутолимая, пронизывающая каждую клеточку живой, трепещущей в руках плоти. Жажда, скрытая под безжалостными путами, повязкой на глазах, кляпом. Жажда, настолько сильная, что сводит конечности. Как у человека, оставшегося в пустыне на несколько дней и внезапно нашедшего оазис. Такая, что выжигает разум, впиваясь почти до боли невидимыми иголками в развороченное подсознание. Своё, чужое — на двоих. Всё смешалось в сумасшедшей пляске, и, кажется, комната вокруг тоже поплыла, только смуглое тело рядом непоколебимо, стойко и главное — совсем близко, в её руках, принадлежащее ей одной, ведомое волей музыканта, художника — своего кукловода. Дух захватывает от одной единственной мысли о возможности управлять этим желанием, контролировать возбуждение, водя по краю, то оттягивая назад, то подталкивая дальше — к обрыву в самую сущность греха. Тёмного, потаённого, сладкого… Алые капли мелькают то там, то тут, оставляя под собой красноватые пятна в точках соприкосновения. Теряются в верёвках, впиваясь своим жаром в гладкую, чувствительную поверхность. Она стоит всего в полушаге, держа на вытянутой руке горящую свечу. Чувствует, как мышцы внутри сводит — почти болезненно — от нестерпимого возбуждения. Она тоже на грани. Просто наблюдая, просто жадно втягивая носом запах чужой вспотевшей кожи, спутанных волос, разгорячённого тела… Стоит только наклониться — и вот она, вся без остатка, принадлежит ей. В голове не осталось никаких мыслей. Желание забыться в другой, отдаться на волю своему потаённому, на суд стихии, падая в разрытую собственными руками яму — лишь бы ещё хоть на немного дольше чувствовать эту восхитительную власть и, одновременно с этим, безграничную свободу, от которой хочется кричать. Так громко, чтобы саднили лёгкие. Потушенная мокрыми пальцами свеча отлетает в сторону. На негнущихся ногах Кира подходит ближе, оседая на пол. Пристраивается сзади, прижимаясь бёдрами к располосованным ягодицам. Ещё не застывший до конца воск мягкими, тёплыми струйками липнет к коже, но боли не чувствует… Где-то рядом, на расстоянии вытянутой руки, точно такое же яйцо-игрушка. Внутри мокро. Возбуждение правит бал. Проталкивает в себя вибратор, не задумываясь, без лишних касаний, и грудью прижимается к спине, закрывая глаза. Дыхание хриплое, учащённое, сердце колотится где-то в ушах, рискуя пробить грудную клетку. Бледные пальцы сжимают небольшой пульт. Другая рука в немного судорожном, почти собственническом движении перехватывает смуглянку поперёк талии, нарочно задевая грузы, а затем резко тянет на себя, заставляя выпрямиться, выгнуться. Кира оседает на пятки, запрокинув голову. В эту же секунду щёлкает кнопка. Вибрация усиливается до максимума. Кожа к коже. Что-то внутри лопается с громким треском. Собственный стон, больше похожий на крик, тонет в волне накрывших эмоций. Настолько безумно, что через какие-то мгновения мир перед глазами разрывается удовольствием на тысячи случайных осколков. D**** Она всегда отличалась особенной любовью к прикосновениям, особой тактильной чувствительностью, когда даже лёгкое касание играет немалую роль. Надо ли говорить, что сейчас, опутанная сетью из верёвок и алых цветков воска на тёмной коже, её же стягивающих своими «корнями», Дана была едва ли не на грани восторга и возбуждения? Все происходящее в поплывшем сознании отмечалось штрихами, рывками, когда до мелочей вроде затёкших коленей и сводимых болезненной судорогой бёдер дела уже почти и нет, в сравнении с тем удовольствием, которое дарят эти ощущения. И не только они. Невидимые нити тянутся от куклы к рукам кукловода, ведущего свою игру на лучшем из инструментов, податливо отзывающемся на движение каждой из нитей, но не оставляя без впечатлений и самого маэстро. Тихий стук свечи, отброшенной куда-то в сторону, быстро затихает на задворках затуманенного сознания, заставляя втянуть кислород полной грудью вместе с ароматом возбуждения и обнажённой страсти, словно наркотик, впитывая его собою, всем своим телом. Прикосновения сзади обжигают. Они будто сгорают от внутреннего огня, что в жидком состоянии сейчас плещется, пульсирует по венам, грозясь спалить всё вокруг одним неосторожным своим движением. Два тела, слитых воедино; две души, расплавленными каплями воска сцепленных в целое, спаяны в моменте искренней, ничем не замутнённой страсти, наркоты без примесей и эмоций без всяких тайн. Лишь давящая откровенность жажды на двоих… Грудь — к спине, туда, где стянуты ладони. Прижимается всей собой, щедро делясь, как может. Ладонь мягким, но столь приятно-жадным движением скользит под грудью, ниже, подхватывая и условно нечаянно задевая пару грузов, вырывает новый звук стона из груди. Всё тело сильным рывком поднято выше, на колени — выгибается, вот только в этот раз позади себя ощущая надёжную опору и с удовольствием к ней прижимаясь только сильнее, фактически — устраиваясь сверху, спаявшись воском воедино, чего уж там, кажется — ещё немного и едва застывшие капли расплавятся вновь. Тёмные пряди волос легко играют по чужим плечам, голова вовсе запрокинута, что всё равно не позволяет не чувствовать прохлады стекающей вниз слюны. Держать в себе её нет сил, глотать — тоже. Найти бы время для дыхания… И словно занавес грандиозного спектакля, развязка всего действа — неслышный щелчок, куда как ясно ощутимый вибрацией внутри собственного тела и не менее приятно откликающийся отголосками вибрации позади себя, чуть ниже… Мир перед глазами — мрак, украденный повязкой. Все ощущения как из-за стекла, сейчас ударом молота разнесённого вдребезги, сверкающие тысячами граней и оттенков. Собственный протяжный стон, не будь кляпа — и вовсе крик, ушам не слышен; выкинуло из тела далеко-далеко, слишком долго находилась на грани оргазма, и теперь, вместо аккуратного шажка — прыжок в естественную глубину… Пересекающий допустимую черту удовольствия во много раз, перечёркивающий знакомую реальность долгими, яркими судорогами оргазма, уже не во власти разума, но во власти крупной дрожи, заставляющей неконтролируемо сжиматься. Тянущая тугим узлом истома ниже живота разом слабеет, выплёскиваясь наружу концентрированным возбуждением, оставляя измотанное, лишённое сил тело верхом на горячих коленях. Т*** Чужие пальцы впиваются в кожу живота, ближе к боку, притягивают к себе, даже в таком ограниченном положении умудряясь подкинуть искр. Ощущение, не звук — именно ощущение, чувственного стона, заглушённого, но оттого более внутреннего, и по телу катится дрожь. Тёмные прядки щекочут. Она не замечает. Прижать сильнее… Так, чтобы не оставить и миллиметра между двумя кострами. Обжигающими, в какой-то момент сливающимися в одно неконтролируемое, масштабное пожарище. В одну секунду тело сводит, инстинктивно заставляя приподнять бёдра, чтобы почувствовать отголоски вибрации в теле рядом — интимно, приятно, оглушающе. На время Кира позволяет себе выпасть из реальности, шумно глотая воздух, которого стало остро не хватать… Вдох — выдох. Зрачки расширены. Тело наполняет ватная слабость, но всё же находит в себе силы щёлкнуть кнопкой, слегка приподнимаясь вместе с партнёршей, и осторожно вытянуть силиконовые игрушки. Затем с какой-то особенной блаженно-нежной улыбкой мягко опускает притихшую пленницу на ковёр. Длинный ворс сглаживает твёрдость и прохладу пола — сквозняка не чувствуется, даже тепло. Аккуратно, узелок за узелком, Кира освобождает девушку от пут, наклоняясь и едва ощутимо проходясь губами по красноватым отметинам натёртости, что ровными линиями перечёркивают бархатистую кожу. Освобождает руки, грудь, вытягивает из-под сведенных коленей и откидывает в сторону ненужные атрибуты прекрасного. Бледные пальцы забираются в спутанные волосы, развязывая последние узлы, касаются влажного подбородка, вытягивая кляп, затем убирают повязку. Всё это неторопливо, ещё смакуя где-то внутри остатки удовольствия, улыбаясь едва заметно, почти ласково. Понимает: после такого следует принять душ — воск неприятно стягивает кожу, прилипая то там, то тут… Позже. Ложится рядом, расслабленно опустив голову на согнутую в локте руку, немного подумав, вытягивает другую, мягко стирая ребром ладони остатки слюны, а затем проводит подушечками пальцев по истерзанным, покрасневшим губам. Ей не нужно ничего говорить. Глаза скажут больше — сияющие, отливающие золотом в карем цвете со слегка расширенным, «отходящим» зрачком. В них слишком много голых, ничем не скрываемых эмоций. D**** Тело, лишённое опоры, слабое перед собственным возбуждением и мгновением высшего удовольствия, мягко оседает в чужие руки, растворяясь в тепле, страсти, сходящей постепенно на нет, забрав из тел уже всё, что можно было, оставляя в приятное неге. Дыхание медленно, словно нехотя, возвращается воздухом в лёгкие, в то время как сердце напротив — замедляется, устав после долгой скачки, измучившись в попытках выбиться за стены своей клетки в груди. Ощущений мало и одновременно слишком много. Они неспешно возвращаются в тело, вместе с собою принося и удивительный контраст ворса, на который осторожно, с заботой, опустили. Оставили приходить в себя после столь сладкой пытки, отголоски которой ещё гуляют по телу. Кожа ягодиц саднит, обещая напоминать об этой ночи при каждой попытке сесть в следующие несколько дней. Весьма приятное, к слову, напоминание… Она всё ещё ничего не видит — магия прикосновений по-прежнему продолжает с телом свой танец, рисуя линии вслед за верёвкой, более не скрывающей под собою кожу. Проходятся по натёртым, чуть красноватым участкам приятным жаром поцелуев — ради подобных ощущений хочется повторять нечто такое же вновь и вновь. Мысль, вызывающая на пухлых губах, теперь уже свободных от кляпа, наверное, даже немного глупую, мечтательную улыбку, пока язык торопится, скользя по ним, осматривая свои владения. Убеждаясь, что всё в порядке, данью собирая вкус былого пиршества. Не хочется совершенно ничего. И прекрасная, очаровательная незнакомка всё это понимает, устраиваясь и сама на полу здесь же, рядом. Нежное касание ладони, оно лишь одно — уже заставляет улыбаться, отвечая не словами, но взглядом, мягкими губами, легко обхватывающими кончики хрупких пальцев в немом выражении благодарности. Губы на мгновение замирают, лишь дрогнув, собираясь было выпустить из себя слова, но не находят тех, что могли бы описать подобное, без всякой застенчивости ощущая, как хорошо и тепло на душе, а тело приятно расслабленно… И ответ не заставляет долго ждать: она вытянула вперёд и свою руку, ненавязчивым, аккуратным движением пальцев убирая пряди волос с чужого лица, осторожно заправила за ухо. После подобного единения слова излишни совершенно.