Другие Мародёры

Февраль пришёл в Лондон серым, слякотным, пропитанным сыростью. Снег, который ещё в январе лежал пушистыми сугробами, теперь превратился в грязную кашу под ногами. Настроение в доме Поттеров было под стать погоде — такое же серое, такое же безнадёжное. Джеймс по-прежнему сидел у холодного камина, коротко стриженый, молчаливый, и его глаза, некогда янтарные и тёплые, оставались тусклыми и пустыми, как замёрзшее окно. Но сама Марлин изменилась. Если раньше она ещё могла улыбаться, шутить с мужем, играть с Кассиопеей — пусть и через силу, — то теперь она словно сама попала в ту же ледяную тюрьму, что и Джеймс. Она по-прежнему приходила в дом Поттера каждые несколько дней, по-прежнему молча выбрасывала испортившуюся еду и ставила свежую, но делала это уже механически, без прежней надежды. Её лицо осунулось, под глазами залегли тени, а руки, державшие тарелку, дрожали. Лили была её лучшей подругой — самой близкой, самой родной, — и потеря оказалась невыносимой. Она потеряла Лиззи в один год и Лили в другой, и эта двойная утрата сломала в ней что-то, что не могли починить ни любовь мужа, ни смех дочери. Эта рутина войны свела ее в ее горе потери и она неумолимо катилась в депрессию. Сириус видел это. Он видел, как угасает его жена, и ничего не мог поделать. Каждый вечер он обнимал её, прижимал к себе, гладил по волосам, шептал, что всё наладится, — но слова были бессильны. Марлин плакала по ночам, думая, что он не слышит. Война отняла у неё слишком много, слишком рано. Однажды вечером, незадолго до того, как план по проникновению в Гринготтс был окончательно утверждён, Марлин пришла в дом Поттера позже обычного. Она поставила на столик тарелку с мясным пирогом — тем самым, который когда-то был любимым блюдом Лили, — и вдруг, сама не ожидая от себя, опустилась на пол рядом с креслом Джеймса. Она не пыталась заговорить. Просто сидела, прислонившись спиной к холодному камину, и смотрела в пустоту. Джеймс не шевелился. Так они и просидели вдвоём — два человека, потерявшие одну и ту же женщину, — пока за окном не стемнело. — Я тоже её любила, — прошептала Марлин, не глядя на него. — Лили была мне как сестра. Я не знаю, как жить дальше. Я не знаю, как просыпаться каждое утро и знать, что её больше нет. Что Лиз больше нет. Что никогда не будет так, как раньше. Джеймс ничего не ответил. Но его пальцы, лежавшие на подлокотнике, дрогнули — совсем чуть-чуть, почти незаметно. Может быть, он услышал. Может быть, впервые за долгое время что-то пробилось сквозь лёд. Марлин не стала ждать ответа. Она поднялась, вытерла глаза рукавом и вышла. Через два дня в особняке на площади Гриммо собрались все, кто был посвящён в тайну крестражей. Атмосфера была напряжённой до предела. Вальбурга, сидевшая в углу гостиной, поджала губы — она знала, что сегодня её сыновья и их друзья собираются обсуждать план, от которого зависит слишком многое. Сама она в обсуждение не вмешивалась, но её присутствие ощущалось как молчаливое благословение. Или предостережение. — Итак, — начал Северус, оглядев собравшихся. — Чаша Пенелопы Пуффендуй. Как я уже говорил, она хранится в сейфе Беллатрисы Лестрейндж в Гринготтсе. Это один из самых защищённых сейфов в банке — не только из-за магической защиты гоблинов, но и из-за чар крови, которые наложила сама Беллатриса. Проникнуть туда без Оборотного зелья невозможно. А может, и с ним. — Мы уже обсуждали это, — сказал Сириус. — Я пойду под видом матери. — Это безумие, — произнесла Марлин в третий раз, но её голос звучал устало, а не возмущённо. — Это единственный шанс, — ответил Сириус. — Беллатриса всё ещё уважает мать. Если гоблины увидят Вальбургу Блэк, они не станут задавать лишних вопросов. Вальбурга, сидевшая в своём кресле, медленно кивнула. Она не была в восторге от этого плана, но за последние два года научилась принимать невозможное. Слишком много невозможного уже случилось. — Я дам тебе прядь волос, — произнесла она. — Но будь осторожен, Сириус. Гоблины не дураки. Если они заподозрят неладное, тебе несдобровать. План разрабатывали несколько недель. Северус добыл подробные схемы подземелий Гринготтса — старые, но всё ещё достаточно точные. Римус, как самый выносливый, взял на себя роль отвлекающего — он должен был создать суматоху в главном зале, пока Сириус будет спускаться в хранилище. Джеймс, разумеется, вызвался идти с Сириусом. Никто не спорил. Спорить с ним было бесполезно. В день операции Марлин стояла у окна в особняке и смотрела, как трое мужчин уходят. Сириус уже превратился в точную копию Вальбурги — высокая, статная, в тёмно-зелёной мантии с серебряной брошью. Римус сжимал в руке палочку и выглядел бледнее обычного. Джеймс шёл последним, прямой, как шпага. Марлин хотела окликнуть его, сказать что-то — но слова застряли в горле. В Гринготтсе их не ждали, но были настороже. Гоблины, сидевшие на высоких стульях, провожали процессию долгими, оценивающими взглядами. «Вальбурга Блэк» прошла мимо них с гордо поднятой головой, и никто не посмел остановить её. Даже в военное время имя Блэков всё ещё имело вес. Их провели к вагонеткам, и началось долгое, головокружительное путешествие вглубь земли. Мимо проносились сталактиты, подземные озёра, древние механизмы, ворчавшие в темноте. Наконец вагонетка остановилась перед массивной дверью сейфа Лестрейнджей. — Дальше вы одни, миледи, — произнёс гоблин, и в его голосе слышалась едва уловимая насмешка. — Сейф защищён чарами крови. Только вы можете открыть его. Сириус кивнул, и гоблин удалился. Он подошёл к двери, и в этот момент понял, что чары крови не обмануть Оборотным зельем. Сейф требовал крови именно Вальбурги Блэк, а не того, кто лишь выглядел как она. Но у него было то, чего не ожидал никто, — крошечный флакон с несколькими каплями крови Вальбурги, запечатанный заклинанием стазиса, который мать дала ему накануне. Он открыл флакон, капнул кровью на дверь — и та дрогнула. Внутри сейфа их встретили горы золота и артефактов. Но Сириус смотрел только на одно — на небольшую изящную чашу с двумя ручками, украшенную изображением барсука. Чаша Пенелопы Пуффендуй. Она стояла на постаменте, и от неё исходила всё та же тёмная, липкая энергия, что и от кольца, что и от дневника. Но стоило ему коснуться чаши, как сработали защитные чары — те самые, которые наложила Беллатриса. Золото вокруг начало множиться, копироваться, расти с невероятной скоростью, заполняя сейф. Ещё минута — и он окажется погребёнными заживо под грудой сокровищ. Римус, дежуривший наверху, почуял неладное и активировал отвлекающий манёвр: оглушительный взрыв в главном зале отвлёк гоблинов, и в суматохе Сириус сумел выбраться из сейфа. Чаша была у них. Они аппарировали в Годрикову впадину, в дом Поттера, едва живые. Сириус, всё ещё в облике матери, упал в кресло и закрыл лицо руками. Джеймс молча подошёл к сейфу, открыл его и положил чашу рядом с кольцом и обломками дневника. — Третий, — произнёс он сухим, ледяным голосом. — Осталась диадема. И медальон. На следующий день Марлин снова пришла. Она выбросила старую еду и поставила новую. Джеймс сидел всё в том же кресле и смотрел в холодный камин. Марлин уже собиралась уходить, когда вдруг заметила, что на столике рядом с тарелкой лежит маленький, засохший цветок — тот самый, из её букета, который она оставила здесь несколько недель назад. Он лежал не на полу, не в мусорном ведре, а аккуратно, на салфетке, словно кто-то сохранил его. — Джеймс? — тихо спросила она, поворачиваясь. Он не ответил. Но цветок был здесь, и этого было достаточно. Марлин вышла из дома и впервые за долгое время улыбнулась — слабо, почти незаметно, но улыбнулась. Может быть, он всё ещё был там, внутри, где-то подо льдом. Может быть, ещё не всё потеряно.