Другие Мародёры

Последнее утро в замке пахло пылью, солнцем и отъездом. Лили проснулась раньше всех — ещё серый рассвет только касался штор, и в комнате было прохладно, — и первым делом сунула руку под подушку. Пусто. Холод побежал по позвоночнику. Она села на кровати, сжимая край простыни. В горле пересохло. Дневник всегда лежал там. Каждую ночь. Два года. — Марлин, — голос сел, пришлось откашляться. — Алиса! Где мой дневник? Марлин приподнялась на локте, сонная, с отпечатком подушки на щеке. Солнечный луч упал на её волосы, высветлил рыжину, и на секунду Лили подумала, как странно — даже утром Марлин похожа на маленькое солнце. — Не видела, Лил. А он не в тумбочке? Лили уже вываливала содержимое тумбочки на пол. Книги, пергаменты, засохшее перо, фантик от шоколадной лягушки. Дневника нет. В груди закололо. Она вскочила, запустила руки под подушку Марлин, под матрас Алисы. Сбросила одеяло на пол. Рылась в вещах, не чувствуя пальцев. Где-то там, в зелёной тетрадке, лежало всё: как она злится на Джеймса, как ждёт его на матчах, как её сердце замирает, когда он улыбается. Там был он. Весь. И если кто-то прочитает… — Лили, — Марлин спрыгнула с кровати, босиком подошла и взяла её за руку. Пальцы у Марлин были тёплые, но Лили вздрогнула — свои руки ледяные. — Стой. Подумай. Мы же вчера к мальчишкам ходили. Ты брала дневник с собой? Лили замерла. Вспышка: вчера, комната парней, она сидит на кровати Сириуса, пишет что-то злое про то, как Джеймс снова выбесил её на зельях. Потом Джеймс заходит, зовёт смотреть карту. Она откладывает дневник на тумбочку. Встаёт. Уходит. Книга, которую она держала в руках, упала на пол. Звук был глухой, как удар сердца. — О, Мерлин, — выдохнула Марлин. Она посмотрела на Лили, и в её глазах мелькнуло понимание. — Пошли. --- В коридоре было прохладно. Лили бежала босиком, каменный пол холодил пятки, но она не чувствовала. Марлин догнала её, сунула в руку тапки — когда успела схватить? — и они влетели в лестничный проём. Комната мальчиков встретила их запахом мятных леденцов, старой бумаги и тёплого мальчишеского пота. Северус сидел в углу с книгой, бормотал что-то про корень асфоделя. Римус раскладывал книги на две стопки, хмуря лоб. Сириус валялся на кровати, закинув ноги на спинку, рубашка выбилась, открывая полоску живота. А Джеймс стоял у окна и держал в руках ЕЁ ДНЕВНИК. Солнце било ему в спину, очки блестели, чёрные волосы торчали во все стороны. Он смотрел на зелёную обложку, и Лили показалось, что время остановилось. Она не могла вдохнуть. — Лил, — Джеймс поднял глаза и улыбнулся. Обычной своей улыбкой, дурацкой, тёплой. — Кажется, ты это забыла? Он протянул дневник. Шагнул к ней. Лили смотрела на его пальцы, сжимающие тетрадь, и не могла пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле. Вдруг запястье обожгло. Она опустила глаза — браслет, который Джеймс подарил на прошлое Рождество, горел алым. Таким ярким, что казалось, кожа под ним пульсирует. Джеймс проследил за её взглядом. Увидел браслет. И замер. Он поднял на неё глаза. Очки чуть съехали на нос, и Лили вдруг заметила, какие у него ресницы длинные. И что он смотрит на неё как-то иначе. Не как на друга. Или ей кажется? — Я не читал, — сказал он тихо. Так тихо, что только она услышала. — Честно, Лил. Воздух вдруг снова попал в лёгкие. Лили выдохнула так, будто всё это время не дышала. Протянула руку, взяла дневник. Пальцы коснулись его пальцев — случайно, на одно мгновение. У неё по коже побежали мурашки. У него — она видела — дёрнулся кадык. Браслет на её запястье перестал жечь, стал тёплым, золотистым, как утренний свет. — Правда? — спросила она, и голос предательски дрогнул. Джеймс кивнул. Убрал руки в карманы — спрятал, заметила Лили. Стесняется чего-то. — Если бы ты хотела, чтобы я знал, — он говорил и смотрел куда-то в сторону, на стену, на Римуса, куда угодно, только не на неё, — ты бы сама рассказала. У всех есть секреты. Лили прижала дневник к груди. Крепко, до боли. Бумага была тёплая — от его рук. Или от её ладоней. — Спасибо, — сказала она. Их взгляды встретились. Секунда. Две. В комнате кто-то кашлянул — кажется, Римус. Лили отступила к двери, всё ещё чувствуя на запястье тепло браслета, а в груди — что-то большое и пугающее. Когда она вышла, Сириус присвистнул. — Джим, у тебя лицо красное. — Заткнись, Блэк. --- Утром в поезде купе было тесным, душным и счастливым. Пахло шоколадом, мятой и нагретой солнцем обивкой сидений. Сириус рассказывал, как чуть не спалил подземелья на зельях — ну, те, где Слизерин сидит, но это же неважно, — размахивал руками и чуть не снёс коробку с лягушками. Джеймс ржал, запрокинув голову, очки сползли на кончик носа. Римус закатывал глаза, но улыбался. Северус вставлял ехидные комментарии, и все снова смеялись. За окном проплывали зелёные холмы, где-то вдалеке блеснуло озеро. Лили сидела у окна, но не смотрела наружу — она краем глаза следила за Джеймсом. Как он смеётся, как поправляет очки, как толкает Сириуса в плечо. И когда он вдруг повернулся и перехватил её взгляд, она быстро отвернулась к стеклу, чувствуя, как щёки заливаются краской. Рядом Марлин рисовала в альбоме, высунув кончик языка от усердия, и вокруг неё, как всегда, был маленький хаос: заколка на подоконнике, тетрадь на полу, ручка под сиденьем. — Марлин, ты как сорока, — усмехнулся Римус, поднимая упавший лист. Она фыркнула, но улыбнулась. Сириус вдруг перестал рассказывать, спрыгнул с полки и начал собирать её вещи. Поднял заколку — осторожно, будто она была хрустальная, подул на неё, стряхивая пыль. Протянул Марлин. Та взяла, их пальцы соприкоснулись, и Марлин быстро отдёрнула руку, спрятала за спину. Но Сириус не сразу убрал свою — на секунду его рука так и висела в воздухе, будто он всё ещё держал её пальцы. Потом сжал ладонь в кулак и сунул в карман. Лили, сидевшая напротив, перехватила взгляд Джеймса. Он смотрел на Сириуса и Марлин и улыбался — но как-то странно, нежно, будто видел что-то, чего другие не замечают. Она толкнула его ногой под сиденьем. Он обернулся, улыбнулся шире и толкнул её в ответ — легонько, но она почувствовала тепло даже через носок туфли. И зачем-то не убрала ногу. И он не убрал. Так и сидели, соприкасаясь краями обуви, делая вид, что смотрят в окно. И тут Северус, который всё это время молча смотрел в окно, тихо сказал: — Скоро уже будем дома у Джеймса. В купе вдруг стало тихо. Даже Сириус перестал улыбаться. Джеймс резко обернулся к Северусу, сдвинул брови — не сердито, а как-то обиженно, будто его ударили. — У нас дома, Сев, — сказал он твёрдо. И подался вперёд, схватил Северуса за плечо. — Северус. И ты, и все вы, — он обвёл взглядом купе, — Лил, Марлин, Рем, и ты, Сириус, конечно, — всегда, слышите? ВСЕГДА можете приехать ко мне и остаться. Мой дом — ваш дом. Он сжал плечо Северуса крепче, пальцы впились в мантию. — Ты меня понял? Чтоб я больше такого не слышал. Северус поднял на него глаза. В них плескалось что-то тёмное и глубокое, но губы дрогнули в улыбке. Все два года, с самой первой ночи в гриффиндорской башне, он боялся, что это сон, что однажды они поймут, что он не такой, что он лишний. Но Джеймс Поттер, этот лохматый дурак, сжимал его плечо так, будто Северус был ему братом. — Хорошо, — ответил он тихо. — Скоро будем у нас дома. Джеймс улыбнулся и хлопнул его по плечу. Откинулся на сиденье, поправил очки. И купе снова наполнилось шумом, но теперь Северус смотрел на всех иначе. Лили поймала взгляд Джеймса. Он всё ещё улыбался, но в глазах было что-то другое — усталость? Нет. Тепло. Она вдруг поняла, что это, наверное, и есть он настоящий. Не тот, который выпендривается на поле или подкалывает её на зельях, а этот — который готов весь мир засунуть в свой дом, лишь бы всем было хорошо. Она снова толкнула его ногой. Он посмотрел на неё. — Ты хороший, Джеймс Поттер, — сказала она тихо, так, чтобы никто не услышал. Он моргнул. Очки сползли. Он их поправил и улыбнулся — совсем по-дурацки, счастливо. — Стараюсь, Эванс. — Сев, — Сириус вдруг пихнул Северуса в бок. — Только не вздумай варить свои зелья на кухне у Поттеров. А то мы все взлетим на воздух. — Я буду варить только в лаборатории, — фыркнул Северус, пряча улыбку. — О, Мерлин, у него будет лаборатория, — простонал Джеймс и закрыл лицо руками. — Мама меня убьёт. Все засмеялись. И Северус засмеялся тоже. И Лили смеялась, но краем глаза видела, как Марлин смотрит на Сириуса. И как Сириус, поймав этот взгляд, вдруг перестаёт смеяться и смотрит в ответ. Долго. Слишком долго. Марлин первой отвела глаза. Спряталась в свой альбом. Но щёки у неё горели, и Лили это видела. --- За окном проплывали холмы, зелёные, яркие, пахнущие свободой. Лили смотрела и думала: как же хорошо. Как же страшно. И почему он на неё так смотрит? — Подъезжаем, — сказала Алиса. Все засуетились. Чемоданы, клетки, сумки. Грохот колёс. Марлин заметалась, собирая остатки своего бардака, и Сириус снова помогал. Она протянула руку за тетрадью, он протянул свою — и их пальцы встретились. Оба замерли. Секунда. Две. Марлин смотрела на его руку, на свои пальцы, переплетённые с его, и не могла пошевелиться. Сириус медленно, очень медленно, провёл большим пальцем по её костяшкам. Едва касаясь. Тёплым, чуть шершавым. — Сириус, — выдохнула Марлин. Он отдёрнул руку, будто обжёгся. — Прости, — сказал быстро. — Я… тетрадь. Держи. Сунул ей тетрадь и отошёл к окну. Смотрел на перрон, но ничего не видел. Марлин прижала тетрадь к груди. Пальцы всё ещё помнили его прикосновение. Лили всё видела. И Джеймс тоже. Они переглянулись, и Лили вдруг захотелось плакать — оттого что так красиво и так больно, и почему они все такие дураки? --- На платформе было шумно, людно, пахло углём, дымом и летом. Солнце пекло макушку. Лили тащила чемодан, спотыкаясь о чьи-то ноги, когда сзади раздалось: — Лили, стой! Джеймс догнал её, выхватил чемодан из руки. Она даже не успела возразить. — Я помогу, — сказал он. Не спрашивал. Просто взял и пошёл. Лили шла за ним и смотрела, как на его затылке путаются чёрные волосы, как мантия развевается на ветру. Он поставил чемодан возле её родителей, выпрямился, поправил очки. — Ну, я пойду, — сказал он. — Спасибо, — ответила Лили. Он уже развернулся, сделал шаг. Потом остановился. Резко обернулся. — Лил! Она замерла. Он подошёл ближе. Совсем близко. Она видела каждую веснушку на его носу. — Можно я тебе напишу? — спросил он тихо. — Летом. Если захочешь. Не 132 раза, я обещаю. Просто… ну. Лили смотрела в его глаза за стёклами очков и чувствовала, как сердце бьётся где-то в горле. Вокруг гудели люди, кричали совы, но она слышала только своё дыхание. — Пиши, — сказала она. — Я буду ждать. Он улыбнулся. Так светло, что у неё перехватило дыхание. И вдруг шагнул, быстро поцеловал её в щёку — горячими, сухими губами — и убежал. Исчез в толпе. Лили поднесла руку к щеке. Она горела. Как браслет. Как всё внутри. Она смотрела ему вслед и не могла улыбнуться — слишком сильно колотилось сердце. --- — Марлин, я возьму! — Я сама! — МакКиннон, не спорь. Сириус выхватил чемодан и покатил его по перрону. Марлин бежала рядом, цокая каблучками, бордовая юбка взлетала и опадала, открывая коленки. На платформе он резко развернулся и встал перед ней, загораживая путь. Солнце светило ему в спину, волосы блестели, глаза смеялись. Но в смешинках этих было что-то ещё — то, от чего у Марлин внутри всё сжималось. — Могу я наконец по-настоящему вас поцеловать? — спросил он. У неё пересохло во рту. В голове всплыли строчки любимого романа, она выпалила, не думая: — В лоб. Как положено примерному братцу. Сириус рассмеялся. Но глаза его остались серьёзными. — В таком случае нет, благодарю. Я предпочитаю подождать в надежде на лучшее. И прежде чем она успела ответить, он шагнул вперёд, обхватил её за талию и снял с подножки. Юбка взметнулась ярким пламенем, на секунду Марлин повисла в воздухе, чувствуя его руки на своей талии — горячие даже через ткань. Она схватилась за его плечи. Он поставил её на землю, но не сразу убрал руки. Секунду они стояли так близко, что она чувствовала его дыхание на своих губах. — Сириус, — прошептала она. Он смотрел на неё. В глазах — небо, солнце и что-то такое, отчего у неё подкашивались колени. — Лин, — ответил он одними губами. Так её называл только дедушка. И теперь — он. Он медленно, будто спрашивая разрешения, поднял руку и убрал прядь волос с её лица. Пальцы задержались на щеке на секунду. Тёплые. Осторожные. — До встречи, Марлин МакКиннон, — сказал он тихо. Отступил. Улыбнулся. И побежал к друзьям. Марлин стояла и смотрела ему вслед. Бордовая юбка всё ещё покачивалась. Щёки горели. Внутри что-то дрожало, как натянутая струна. Она поднесла руку к щеке — туда, где только что были его пальцы. И улыбнулась. Впервые за весь день — по-настоящему. --- На перроне было шумно и солнечно. Компания собралась в кучу — чемоданы, клетки, совы, улыбки. Алису уже увёл Фрэнк, она оглядывалась и махала рукой. Римус стоял с родителями, но смотрел на друзей и улыбался. Северус стоял рядом с мамой, которая робко улыбалась миссис Поттер, и чувствовал, как внутри разливается тепло. — Через два месяца увидимся! — крикнул Джеймс. — Пишите! — Обязательно! — отозвался Римус. Сириус поймал взгляд Марлин. Она стояла в стороне, с родителями, но смотрела на него. Он подмигнул. Она фыркнула, но улыбнулась в ответ и спрятала руки за спину — чтобы никто не видел, как они дрожат. И чтобы никто не видел, как она сжимает в кулаке ту самую заколку, которую он подавал ей утром. Лили поймала взгляд Джеймса. Он махнул рукой. Она махнула в ответ. Вокруг гудела платформа, пахло летом и свободой. А у неё на щеке всё ещё горел его поцелуй. И в груди росло что-то тёплое, огромное, пугающее. Она посмотрела на браслет. Он сиял золотом. Северус смотрел на всех своих — да, теперь точно своих — и думал о том, что впервые в жизни у него есть место, куда можно вернуться. Не просто комната, а дом. Их общий дом. Он поймал взгляд Джеймса. Тот улыбнулся и подмигнул. И Северус улыбнулся в ответ. Поезд дал гудок. Компания медленно растаяла в толпе, расходясь к своим родителям, к своим временным домам. Но каждый уносил с собой тепло этого купе, этих взглядов, этих случайных касаний. Лили села в машину к родителям и всю дорогу смотрела в окно, трогая щёку и думая: "Он напишет. Он обещал". Марлин, уже дома, сидела на подоконнике в своей комнате и смотрела на заколку. Она пахла мятой — его мятой. Она прижала её к губам и закрыла глаза. Сириус, в мрачном доме на площади Гриммо, сжимал в кармане ленточку, которую Марлин обронила в купе. Он не знал, зачем поднял её. Знал только, что не мог оставить. Джеймс вбежал в свой дом, скинул ботинки и сразу сел писать письмо. Самое первое. Самое важное. А Северус, сидя на кухне у Поттеров, слушал, как миссис Поттер расспрашивает маму про её любимые пироги, и думал: "Я дома. Я правда дома". Лето только начиналось.