Другие Мародёры

В гостиной Гриффиндора было тихо и тепло. Камин потрескивал, отбрасывая золотистые блики на старые кресла, а за окнами медленно кружился снег, укутывая замок в белую тишину. Марлин сидела в кресле у камина, поджав под себя ноги, и старательно водила карандашом по альбомному листу. Каштановые волосы были собраны в небрежную косу, из которой то и дело выбивались прядки, и одна из них упрямо падала на лоб. Она машинально заправила её за ухо, открывая серёжки — подарок Джеймса на прошлое Рождество. Золотые камушки мягко поблёскивали в свете огня. Она не видела, что с лестницы, ведущей в спальни мальчиков, за ней наблюдают. А Сириус не мог отвести взгляд. Небесно-голубой свитер делал её глаза похожими на два кусочка зимнего неба, а сосредоточенно нахмуренный носик и прикушенная губа заставляли его сердце биться быстрее. Карандаш, зажатый за ухом, держал ту самую непослушную прядь, но Марлин то и дело поправляла её, и Сириус ловил себя на том, что считает эти движения. Раз, два, три… — Доброе утро, Марлин. Он спустился, сунув руки в карманы рваных джинсов — маггловских, купленных тайком прошлым летом. Видела бы его сейчас Вальбурга — убила бы на месте. Чёрная футболка с логотипом какой-то рок-группы, сверху расстёгнутая рубашка, которая, кажется, валялась где-то у Джеймса, и эти джинсы. Он выглядел… другим. Свободным. И Марлин поймала себя на том, что засмотрелась. — Утро, — она улыбнулась, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вообще-то обед через час. — Правда? — он улыбнулся в ответ, и у неё внутри всё перевернулось. — Блин, завтрак проспал. Что хоть было? — Понятия не имею, — прядь снова упала на лицо, она дёрнула головой, — я сама только встала. Они рассмеялись одновременно. Легко, свободно, как умеют только те, кому действительно хорошо друг с другом. — Лин, а что ты рисуешь? — он шагнул ближе, пытаясь заглянуть в альбом. Марлин рефлекторно толкнула его в плечо, и Сириус, не ожидавший подвоха, плюхнулся на диван. — Жестокая ты девушка, — усмехнулся он, но глаза его смеялись. — Ладно. А как мы каникулы проведём? — Понятия не имею, — щёки предательски вспыхнули. Зачем она только осталась? — Ну, тогда программу я беру на себя, — он подмигнул. — А сейчас нарисуй меня. Пожалуйста. — Нет, — отрезала Марлин. — Я не умею. — Ну, Лина, — он приложил руку к сердцу, изображая мольбу. — Ну пожалуйста. Она терпеть не могла, когда её уговаривают. Но перед этими глазами — серо-голубыми, с хитринкой, такими родными — устоять было невозможно. Она продержалась минуту, изображая категорический отказ, а потом сдалась. — Сиди ровно и не дёргайся! — Она привстала с кресла и поправила ему волосы. Пальцы на секунду задержались в угольно-чёрных прядях. — Придётся долго сидеть. Смотри на меня. «Хоть всю жизнь», — подумал Сириус. И послушно замер. Марлин рисовала старательно, то и дело поглядывая на него из-под ресниц. Каждый раз, когда их взгляды встречались, она смущённо отводила глаза и возвращалась к рисунку. Смешно морщила нос, заправляла за ухо ту самую прядь, и Сириусу казалось, что он сейчас сойдёт с ума от того, как сильно ему нравится на неё смотреть. Прошло два часа. У Сириуса затекло всё, что только могло затечь, но он не шевелился. Наконец Марлин откинулась в кресле и устало выдохнула: — Всё! — Ура, — улыбнулся он. — Покажешь? — Нет, — она потянулась к альбому, но Сириус оказался быстрее. — Акцио! Альбом вылетел у неё из рук. Сириус поймал его и вырвал лист. — А ничего так, похож, — он рассматривал рисунок, и в груди разливалось тепло. Она видела его именно таким? Серьёзным, но с мягкой улыбкой, с искорками в глазах? — Ты подаришь мне? Марлин смерила его недовольным взглядом. Только сейчас Сириус заметил, что вся она перепачкана разноцветной пастелью — щёки, нос, даже подбородок. Он невольно улыбнулся. — Экскуро, — он направил палочку на её лицо. — Не благодари. — У меня что, всё лицо в краске? — она покачала головой, но в глазах заплясали смешинки. — Ага, — он улыбнулся. — Так что насчёт рисунка? — Дай закреплю пастель, — она вырвала лист у него из рук. — А то устанешь экскуро применять. --- К середине каникул Марлин уже тысячу раз пожалела, что осталась. И причин было две. Первая: Сириус был рядом постоянно. Садился слишком близко, закидывал руку на спинку её кресла, и у неё сердце уходило в пятки. Вторая: с каждым днём его идеи становились всё безрассуднее. Вчера они чуть не попались Филчу, позавчера лазали по запретным коридорам, а сегодня, в последний день каникул, он предложил покататься на гиппогрифе. Без спроса Хагрида. — Ты с ума сошёл? — возмутилась она, когда он с утра начал её уговаривать. — Лина, ну пожалуйста! — он смотрел на неё щенячьими глазами, и она чувствовала, что сдаётся. — Это же гиппогрифы! Они красивые, они летают, это не опасно, если знать правила! — А ты их знаешь? — Конечно! — он обиделся. — Я же не самоубийца. Она смотрела на него, на его растрёпанные (впервые за долгое время не идеальные — видимо, тоже только встал) волосы, на эту дурацкую маггловскую одежду, на улыбку, от которой у неё подкашивались колени, и понимала: она согласится. Потому что не может ему отказать. — И огребём мы, если нас поймают! — вздохнула она. — Лина, ты с Эванс переобщалась? — усмехнулся он. — Где твой дух авантюризма? — За неделю весь вышел. — Мы с тобой ещё доспехи на третьем этаже не чистили на этой неделе, — рассмеялся он. — А, вот в чём дело, — она остановилась и сложила руки на груди. — Тебе мало наказаний? — Вообще нет, мне их хватает. — Он вдруг стал серьёзным. — Просто я хочу, чтобы ты запомнила эти каникулы. Она замерла. В его глазах было что-то такое, от чего у неё внутри всё перевернулось. — Брати… — она осеклась. — Сириус, они были прекрасны. Несмотря на все наказания, это мои лучшие каникулы. Он улыбнулся — тепло, благодарно. — Так мы идём кататься на гиппогрифе или нет? — А ты уже передумал? — в её серых глазах вспыхнули озорные искры. — Определённо идём! Она побежала вперёд, толкнув его в плечо. Сириус рванул следом, догнал, подхватил за талию и ловко бросил в сугроб. Марлин взвизгнула, смеясь, и попыталась поправить съехавшую на глаза смешную шапку с совой. Как только ей это удалось, в него полетел снежок. Снежная битва была жаркой, шумной, счастливой. Через четверть часа они оба, уставшие и раскрасневшиеся, повалились в снег рядом друг с другом. Марлин раскинула руки, глядя в небо, и широко улыбалась. Сириус повернул голову и смотрел на неё. Краснощёкая, с капельками растаявшего снега на ресницах, с этой счастливой улыбкой — она была невероятной. Он не выдержал. Перевернулся и навис над ней, опираясь на руки. Её глаза распахнулись, в них мелькнуло что-то — испуг? удивление? — и она быстро отвела взгляд. — Сириус, мы так никогда не покатаемся, — выдохнула она и резко села, поднимаясь. — Да, конечно, — он тоже встал, чувствуя, как внутри что-то обрывается. Она ушла вперёд, отряхиваясь, а он смотрел ей в спину и думал о том, что тысячи девушек не стоят одной такой — её. --- У вольера с гиппогрифами его накрыло запоздалым страхом. — Ты всё помнишь? — спросил он, глядя на огромных существ. — Осторожно подойти, поклониться, ждать поклон в ответ. — Она посмотрела на него с лёгкой насмешкой. — Я не глупая. — Я не считаю тебя глупой, — он перехватил её запястье, останавливая. — Просто переживаю. Это тебе не котёнок. Она мягко улыбнулась и кивнула. Подошла к одному из гиппогрифов, присела в поклоне. Тот подумал и ответил тем же. Сириус выдохнул. Повторил ритуал — и гиппогриф поклонился и ему. Пока Марлин гладила упругие перья на орлиной голове, Сириус уже забрался на спину. — Идём, я помогу, — протянул руку. Она схватилась за его ладонь, и он помог ей устроиться сзади. — Руки-то ледяные! — возмутился он, чувствуя холод её пальцев. — Где перчатки? — В снегу. От них всё равно толку нет, — пожала плечами она. — Держи мои, — он стянул свои перчатки и протянул ей. — Спасибо, — она натянула их, и они были ей велики, смешно топорщились на пальцах. Она улыбнулась. — А теперь держись. Она обхватила его за пояс, и гиппогриф взмыл в небо. Мир перевернулся. Ветер бил в лицо, снежинки впивались в щёки, но Марлин не чувствовала холода — только восторг и страх, смешанные воедино. Она прижалась к Сириусу крепче, уткнулась носом в его спину и зажмурилась. А когда открыла глаза, Хогвартс был далеко внизу, игрушечный, сказочный. Сириус раскинул руки, наслаждаясь полётом. Она смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается что-то огромное, тёплое, пугающее. Он был таким… свободным. Таким красивым. Таким её? Нет. Не её. Просто рядом. Они кружили над замком, над Запретным лесом, над заснеженными полями, и время остановилось. А потом гиппогриф пошёл на снижение и мягко приземлился на поляну. — Тебе понравилось? — Сириус спрыгнул первым и протянул руку, чтобы помочь ей слезть. — Это великолепно! — выдохнула она, тяжело дыша от переполнявших эмоций. — Я рад. Мы можем повторить как-нибудь. — С удовольствием, — она шагнула вниз, нога соскользнула, и она полетела прямо в его объятия. Он поймал. Крепко прижал к себе. И замер. Она смотрела в его глаза — серо-голубые, сейчас почти прозрачные, и видела в них что-то такое, от чего сердце останавливалось. Он не отпускал. Она не отстранялась. Снег падал на них, укрывая белым, а они стояли и смотрели друг на друга. — Спасибо тебе, — прошептала она наконец. — За лучшие каникулы в моей жизни. — Всегда пожалуйста, — ответил он тихо, и его голос дрогнул. Он медленно, очень медленно, поднял руку и убрал прядь волос с её лица. Задержался пальцами на щеке — всего на секунду. — Лина… — начал он. — Нам пора, — перебила она, отстраняясь. — Скоро обед. И потом… ну, завтра ребята приедут. — Да, конечно, — он отпустил её, и в груди образовалась пустота. Они пошли обратно к замку. Молча. Каждый думал о своём. О том, что чуть не случилось. О том, что вовремя остановились. У входа в замок Марлин обернулась. — Сириус? — М? — Это правда были лучшие каникулы. Он улыбнулся. — У меня тоже. И она исчезла за дверью, оставив его стоять в снегу с бешено колотящимся сердцем. Он поднёс руку к лицу — той самой, которой касался её щеки. Ещё хранила тепло. — Лина, — прошептал он в пустоту. — Что же ты со мной делаешь. А она, вбежав в пустую гостиную, прислонилась к стене и закрыла глаза. Щека всё ещё горела там, где его пальцы касались её. — И что теперь? — спросила она у тишины. Тишина не ответила. Только снег всё падал за окнами, укрывая замок белым одеялом, пряча под ним всё, что нельзя было сказать вслух.