Другие Мародёры

Третьи сутки. Марлин перестала считать часы где-то после первой бессонной ночи. В палате всегда горел мягкий свет — мадам Помфри оставляла приглушённый Люмос, чтобы не мешать, но и не оставлять в темноте. За окнами валил снег, крупными хлопьями оседал на стёклах, и иногда ей казалось, что весь мир замер вместе с ней. Сириус лежал неподвижно. Белый, как простыни, на которых он лежал. Чёрные волосы разметались по подушке — прядь упала на лоб, и Марлин каждый раз поправляла её, когда заходила в палату. Сейчас её пальцы лежали поверх его ладони. Тёплая рука — он всё ещё был тёплым, и это единственное, что не давало ей сойти с ума окончательно. Она не помнила, когда ела в последний раз. Лили приносила еду, ставила рядом, но та остывала и исчезала — Марлин не замечала. Алиса пыталась заговорить, увести, но она только качала головой. Здесь было её место. Рядом с ним. Мадам Помфри накладывала новые повязки, меняла заклинания, колдовала над раной, которая никак не хотела затягиваться до конца. Сектумсемпра оказалась хуже, чем они думали. Рана кровоточила — её не удалось закрыть, — а внутри что-то продолжало разрушаться, и целительница только качала головой, бормоча что-то про «тёмную магию высшего порядка». — Оставьте нас, — попросила Марлин на третий день, когда Помфри в очередной раз закончила процедуры. Целительница посмотрела на неё долгим взглядом, вздохнула и кивнула. Щёлкнула дверь. Тишина. Марлин пересела на край кровати. Осторожно, чтобы не потревожить, провела пальцами по его волосам — от виска к затылку, от затылка обратно. Чёрные, мягкие, чуть влажные у корней. Она гладила его, как гладят испуганного зверя, — медленно, успокаивающе, хотя кто из них нуждался в успокоении больше, было непонятно. — Ты не смей, — сказала она тихо. Голос сел — то ли от слёз, то ли от того, что она вообще перестала говорить вслух последние дни. — Слышишь? Не смей. Он молчал. Дышал ровно, глубоко, но не открывал глаза. Она провела пальцем по его скуле — острая, красивая линия. Щетина кололась. Она улыбнулась сквозь слёзы. — Ты такой красивый, — прошептала она. — Всегда был. А я… я дура. Марлин взяла его руку в свои, переплела пальцы. Его ладонь была больше, теплее, и она прижалась к ней щекой, закрыв глаза. — Помнишь, как на втором курсе ты снял меня с поезда? — спросила она у тишины. — Юбка задралась, а ты даже не смотрел. Отвернулся. Джентльмен чёртов. А я тогда подумала: «Вот он. Вот тот, с кем я хочу быть всегда». Слеза скатилась по щеке и упала на его пальцы. — Ты всегда меня спасал. От слизеринцев, от дурости моей собственной, от одиночества. А теперь ты… из-за меня. Она сжала его руку сильнее. — Если ты умрёшь, я себе этого не прощу. Я и так не прощу. Мне надо было идти другим коридором. Надо было бежать быстрее. Надо было… — голос сорвался. — Надо было сказать тебе раньше. За окном снег всё падал. Белый, пушистый, беззвучный. — Я люблю тебя, Сириус, — выдохнула она ему в ладонь. — С первого курса. С той самой секунды, как ты улыбнулся в первый раз. Ты такой… яркий. Ослепительный. А я серая мышь рядом с тобой. Она подняла голову, посмотрела на его лицо — спокойное, застывшее, но живое. Дышит. Пока дышит. — Я знаю, что ты меня другом считаешь. И знаю, что после того поцелуя… ты, наверное, думаешь, что мне плевать. А мне не плевать. Мне так не плевать, что я каждую ночь просыпаюсь и проверяю, бьётся ли твоё сердце. Она положила его ладонь себе на грудь, туда, где под рёбрами колотилось её собственное. — Слышишь? Это для тебя. Всё для тебя. Я даже не знаю, зачем тебе это говорю. Ты же не слышишь. Или слышишь? Говорят, коматозники слышат. Ты в коме, Сириус? Или просто спишь? Тишина. — Если ты меня слышишь, — она наклонилась ближе, почти касаясь губами его уха, — я тебя люблю. И мне ничего не надо взамен. Только живи. Просто живи. Она отстранилась, провела рукой по его волосам ещё раз. Заправила ту самую прядь, что вечно падала на лоб. — Я тебе фенечку сплела, — вдруг вспомнила она. — Чёрную, под твой цвет. И с серебряной ниткой — как твои глаза. Думала подарить на день рождения. А теперь… теперь просто оставлю здесь. Когда очнёшься — увидишь. Она достала из кармана тонкий плетёный браслет — и правда чёрный, с одной серебряной нитью, вплетённой так, что она вспыхивала на свету. Осторожно, стараясь не потревожить, завязала на его запястье. — Вот. Теперь ты мой, — усмехнулась она сквозь слёзы. — Хоть немножко. Села обратно на стул, поджала ноги, укрылась мантией Сириуса. — Я тут посижу, ладно? — спросила она у него. — Ты не против. Если против — скажи. Он молчал. — Вот и договорились. Она закрыла глаза. Рука её всё ещё лежала поверх его ладони. Пальцы слегка сжимали запястье — там, где бился пульс. Слабый, но ровный. Живой. — Только попробуй умереть, Блэк, — прошептала она в тишину. — Я тебя из ада достану и прибью собственными руками. Понял? Снег за окном всё падал. Где-то в замке пробили часы. Марлин не слышала. Она сидела и смотрела, как на фоне белой стены чуть подрагивают его ресницы. Ей казалось, или он правда пытается открыть глаза? — Сириус? — позвала она тихо. Ничего. Показалось. Она вздохнула и снова прижалась щекой к его руке. — Я подожду, — сказала она еле слышно. — Я умею ждать. Я всю жизнь тебя ждала. Ещё немного — не проблема. В палате было тихо. Только тикали где-то часы, да за окнами бесшумно падал снег. И, может быть, ей показалось, но на секунду ей почудилось, что его пальцы чуть заметно сжали её ладонь в ответ. Или это просто ветер? Она не стала проверять. Просто сидела и смотрела, как на его бледном лице, там, где на скулу падал свет от Люмоса, дрожит тень. Живой. Пока живой. А значит, есть надежда. --- Дверь приоткрылась. Заглянула Лили. — Марлин? — шёпотом. — Ты как? Марлин подняла голову. Глаза красные, под глазами тени, на щеках разводы от старой косметики. — Нормально, — ответила она так же тихо. — Он дышит. Лили вошла, присела на соседний стул. Посмотрела на Сириуса, потом на подругу. — Ты бы поела. — Потом. — Ты вчера тоже говорила «потом». — Лили, — Марлин повернулась к ней, и в глазах было столько боли, что та замолчала. — Я не могу. Я здесь должна быть. Понимаешь? — Понимаю, — Лили взяла её за руку. — Я просто… боюсь за тебя. — За меня не надо. За него надо. Они сидели молча. Лили смотрела на спящего Сириуса и думала о том, как Джеймс мечется сейчас в башне и винит себя. А Марлин смотрела на его руку — ту, что с новой чёрной фенечкой на запястье. — Ты ему браслет повязала? — тихо спросила Лили. — Ага, — Марлин слабо улыбнулась. — Чтоб знал, чей. — Красивый. — Я старалась. Лили сжала её ладонь и встала. — Я приду позже. Принесу поесть. И если ты не съешь — я позову Помфри и она вольёт в тебя питательное зелье силком. Поняла? Марлин кивнула, не оборачиваясь. Дверь закрылась. — Слышал? — спросила она у Сириуса. — Меня сейчас кормить придут. А я не хочу. Я хочу, чтобы ты открыл глаза. Тогда и поем. Договорились? Тишина. Она положила голову на край его кровати, рядом с его рукой, и закрыла глаза. — Я подожду, — прошептала она в последний раз перед тем, как провалиться в тяжёлый, тревожный сон. — Я никуда не уйду.