Другие Мародёры

Джеймс обыскал уже три этажа, когда в голову пришла мысль — оконная ниша на четвёртом. Та самая, где они с Сириусом когда-то прятались от Филча, а потом оказалось, что это любимое место Марлин. Там, где они слушали музыку. Где Сириус впервые её поцеловал. Он нашел ее наощупь под своей мантией неведимкой. Она сидела на подоконнике, сжавшись в комок. Длинные волосы растрепаны, кофта сползла, руки обхватывают колени. Она не двигалась, только смотрела в одну точку. Джеймс скинул мантию. Она даже не вздрогнула. Только повела глазом в его сторону и снова уставилась в пустоту. — Марлин… — Уйди, Джим. Голос глухой был, чужой, будто не её. Он шагнул ближе, сел на подоконник рядом. Осторожно, медленно, как к раненой птице. — Я не буду говорить про него, — сказал он тихо. — Ладно? Просто… ты здесь замёрзнешь. Она молчала. Плечи мелко дрожали — то ли от холода, то ли от слёз, которые она сдерживала. Джеймс снял мантию и накинул ей на плечи поверх её кофты. Она не сопротивлялась. Только зажмурилась на секунду. — Марлин, — он осторожно обнял её, притянул к себе. Она не отстранилась — прижалась, уткнулась лбом ему в плечо. И замерла. Ледяная. — Ты холодная, — выдохнул он и, достав палочку, наложил согревающие чары. Тёплый воздух окутал их обоих. Она всхлипнула — тихо, почти беззвучно. — Просто посиди со мной, — попросила она. — Ничего не говори. Он кивнул, хотя она не видела. Просто гладил её по голове, по растрёпанным волосам, и молчал. Иногда касался губами макушки — по-братски, нежно. Так они просидели почти час. Пока она не задремала, уставшая до предела. Тогда Джеймс подхватил её на руки — она была лёгкая, страшно лёгкая — и отнёс в спальню девочек. Лили уже ждала, открыла дверь, приняла подругу, уложила в кровать. — Спасибо, — шепнула Лили. — Присмотри за ней, — ответил Джеймс и поцеловав свою девушку ушёл. Сириуса выписали из палаты на следующую ночь и он не спал третью ночь. Он лежал в кровати, глядя в потолок, и в голове проносились сотни планов. Подойти и заговорить — нет, убежит. Написать письмо — сожжёт, не читая. Попросить Лили передать что-то — откажется слушать и . Перехватить в коридоре — вырвется и убежит. Он перебирал варианты, как чётки, и от каждого становилось только хуже. На подоконнике у него лежала стопка пергамента. Он хотел написать правду. Что в тот момент, когда он очнулся, единственной мыслью было: «Где она? Я должен сказать ей, что люблю её». Что когда он увидел её в палате, не узнал — потому что в голове был туман, а сердце колотилось где-то в горле. Что он готов на всё, лишь бы она перестала от него бегать. Но как это написать, чтобы не спугнуть? На одиннадцатом письме он сдался. Просто написал: «Марлин, нам нужно поговорить. Пожалуйста. Сириус». Утром отправил совой. Через час сова вернулась с обугленным хвостом. Сириус сидел на подоконнике, сжимая в пальцах обугленное перо, и смотрел в одну точку. И курил. Сириус покачал головой. Поднёс руку к груди — туда, где под рубашкой уже начинал заживать длинный шрам. Вспомнил тот момент, когда кровь уходила, когда мир темнел, и единственное, о чём он жалел — что не сказал ей. Что умрёт, а она так и не узнает. — Я готов завоёвывать её до конца жизни, — сказал он глухо Римусу, который сжимал его плечо. — Если надо — каждый день буду писать. Каждый день подходить. Пусть бегает, пусть злится. Я никуда не денусь. Марлин же повадилась ночами сидеть на подоконнике, обхватив колени, и смотрела в ночь. В одной ночной рубашке, босая, с растрёпанными волосами. Лили проснулась от сквозняка — окно было открыто, и холодный воздух задувал в комнату. Лили встала, накинула халат, подошла. Села рядом, на подоконник. Молча обняла подругу за плечи. — Ты замёрзнешь. — Мне всё равно. — А мне не всё равно. Лили наложила согревающие чары и притянула Марлин к себе. Та не сопротивлялась — только вздохнула и уткнулась носом ей в плечо. — Идем спать, — Лили потянула её за руку. — Завтра будет новый день. Она уложила подругу, укрыла одеялом, посидела рядом, гладя по голове, пока та не заснула. Только тогда легла сама. Римус передавал Марлин книги всегда и эти состояния марлин не изменили его традиций. В этот раз он вложил в книгу записку. Маленькую, аккуратную: «Марлин, иногда страх услышать „нет“ хуже, чем правда. А вдруг правда окажется „да“? Рем». Он не знал, прочтёт ли она. Но не мог не попытаться. Марлин нашла записку через два дня. Долго смотрела на неё, комкая в пальцах. Потом спрятала в ящик тумбочки — туда же, где лежал сожжённый уголёк от письма Сириуса. Она не знала, что делать. В голове звенело от мыслей. Она пыталась заглушить их учебой — зубрила трансфигурацию до одури, переписывала конспекты по зельям, рисовала эскизы в альбоме. Рисовала много — пейзажи, портреты друзей, и всё время ловила себя на том, что выводит чёрные вихры и серые глаза. А ещё она пряталась. Мантия Джеймса осталась у неё после той ночи. Марлин брала её и забиралась в свою любимую нишу — ту самую, в гостиной Гриффиндора, откуда было видно всё. Сидела там часами, наблюдая, как живёт общая гостиная. Как Джеймс и Лили сидят в обнимку у камина. Как Северус читает Маргарет вслух, а та дремлет у него на плече. Как Римус спорит с Питером о квиддиче. И как Сириус сидит в кресле с отсутствующим взглядом, сжимая в руке чашку с остывшим чаем. Сириус смотрел на друзей и… радовался. Странное чувство — когда у тебя внутри всё болит, а ты видишь, как счастливы те, кого ты любишь, и это счастье отзывается теплом где-то глубоко. Джеймс и Лили. Они светились. Джеймс перестал выпендриваться, стал мягче, спокойнее. Лили светилась рядом с ним. Они могли просто сидеть молча, и этого было достаточно. Северус и Маргарет. Тихая пара, которая понимала друг друга без слов. Северус, вечно мрачный и замкнутый, рядом с ней становился почти нормальным. Улыбался — редко, но искренне. Маргарет смотрела на него с такой нежностью, что у Сириуса щемило сердце. Он смотрел на них и думал: как же это правильно. Как хорошо, что у них всё сложилось. Что они есть друг у друга. И при этом каждый раз, когда он видел их вместе, внутри что-то сжималось. Потому что он хотел так же. С ней. Другие девушки перестали существовать. Раньше они были способом забыться, заглушить тоску. Теперь — просто пустота. Он смотрел на них и не видел. Ни одной. Только её. — Ты как? — спросил как-то Джеймс, присаживаясь рядом. — Я готов ждать. Сколько надо. Год, два, десять лет. Я её никому не отдам. Джеймс только покачал головой и хлопнул его по плечу. Компания потихоньку приходила в себя. Жизнь в Хогвартсе шла своим чередом: занятия, тренировки по квиддичу, вечера у камина. Лили заставляла всех нормально есть, мадам Помфри следила за режимом, даже Северуса вытаскивали из подземелий на свежий воздух. Марлин жевала механически, не чувствуя вкуса. Еда превратилась в топливо, которое нужно было затолкать в себя, чтобы Лили отстала. Спала она урывками, просыпалась от каждого шороха и подолгу лежала, глядя в потолок. Сириус тоже не чувствовал вкуса. Тыквенный сок казался водой, еда — травой. Он засыпал под утро и просыпался с одной мыслью: где она, что с ней, увижу ли я её сегодня. Они жили в одном замке, дышали одним воздухом — и были бесконечно далеко.