Другие Мародёры

Сириус сидел в библиотеке третий час, уткнувшись в фолиант по редким магическим растениям. Глаза слипались, строчки плыли, но он заставлял себя читать. Римус сказал — инверии. Редкие цветы, которые если и существуют, то где-то в глубине Запретного леса. Никто не знает точно, как они выглядят, но в старых книгах говорится о серебристом свечении и способности вспыхивать радугой, если их касается человек, нашедший свою половину. Он перелистнул страницу и вдруг замер. Запах. Тот самый — мед и лёгкий хвойный аромат пихты, смешанный с чем-то тёплым, родным. Он узнал бы его из тысячи. Сердце забилось чаще, и он замер, боясь спугнуть. Медленно поднял глаза, делая вид, что читает, и посмотрел поверх стеллажа. Там, в проёме между книгами, мелькнул знакомый силуэт. Марлин. Она стояла у дальнего стеллажа, спиной к нему, и листала какую-то книгу. Волосы её были растрёпаны, стянуты в небрежный хвост, из которого выбились пряди. Одежда... Сириус моргнул, думая, что ему кажется. На ней были рваные джинсы — маггловские, с прорехами на коленях, и длинная кофта, сползающая с одного плеча. А вместо пояса — галстук Гриффиндора, повязанный небрежным узлом на талии. Красные и золотые полосы ярким пятном выделялись на фоне тёмной ткани. Она выглядела... безумно. И безумно красиво. Сириус сглотнул. Сердце колотилось где-то в горле. Он смотрел, как она перелистывает страницы, как хмурится, как поправляет выбившуюся прядь. Захотелось подойти, заговорить, дотронуться. Но он знал — если сделает шаг, она исчезнет. Марлин вдруг замерла. Чуть повернула голову, будто почувствовала взгляд. Сириус нырнул за книгу, делая вид, что читает. Сердце колотилось где-то в горле. Когда он снова выглянул — её уже не было. Только лёгкий запах меда и пихты витал в воздухе. Он выдохнул и снова уткнулся в фолиант. Но мысли уже не слушались. Перед глазами стояла она — в рваных джинсах, с галстуком вместо пояса, с этим отчаянным, потерянным взглядом. Сириус устал от того, что он ее не видит почти нигде. Один факультет один курс одна гостиная, но она лишь редкими урывками в толпе. На занятиях она садилась так, чтобы не попадать в его поле зрения — за чьей-то спиной, в другом ряду, ближе к выходу. В Большом зале выбирала противоположный конец гриффиндорского стола, и он видел только её макушку да иногда — руку, когда она тянулась за хлебом. В гостиной её не бывало. Хотя вещи её — были. Заколка для волос на подоконнике в башне. Перчатка на скамейке у озера. Сириус собирал их все. Аккуратно складывал в коробку, которую держал под кроватью. Сам не знал зачем. Просто не мог оставить. Иногда он чувствовал запах. Тот самый — мед и пихта, в гостиной, хотя её там не было. Он принюхивался, ловя знакомые ноты, и думал: «Наверное, опять что-то потеряла. Вещи пахнут ей». Он не знал, что Марлин сидит под мантией-невидимкой в нише и смотрит на него часами. Как он сидит в кресле с отсутствующим взглядом. Как трогает шрам на груди. Как смотрит на дверь, будто ждёт, что она войдёт. На трансфигурации Марлин появлялась в маггловской одежде каждый раз на минуту лишая декана дара речи. Апогеем были джинсы с дырами на коленях и галстуком вместо ремня. Галстук на поясе болтался, на футболке знак анархии, волосы торчали в разные стороны. Студенты переглядывались, шептались. — Мисс МакКиннон, — начала она ледяным тоном, — ваш внешний вид… — Профессор, — Марлин подняла на неё спокойный взгляд, — я готова ответить урок. И ответила. Блестяще. Трансфигурация давалась ей легче, чем собственные чувства, а за этот месяц она вгрызлась в учёбу с отчаянием утопающего. Она знала материал лучше всех на курсе. — Пять баллов Гриффиндору за блестящий ответ, — процедила профессор сквозь зубы. — Но мисс МакКиннон, я вынуждена снять десять за неподобающий вид. Марлин кивнула, принимая потерю. К концу урока она заработала ещё пятнадцать баллов и ушла с гордо поднятой головой, оставив МакГонагалл в лёгком замешательстве. Сириус смотрел ей вслед и не мог отвести взгляд. Она была великолепна. Даже в этих дурацких джинсах. Особенно в них. Вечера в библиотеке Сириусу не только давали редкие шансы смотреть на Марлин дольше десяти секунд за раз, но и давали плоды. Фолиант «Rariora Magicae» содержал главу об инвериях. Описание совпадало: серебристые лепестки, свечение в темноте, способность вспыхивать радугой. И примечание мелким шрифтом: «Вероятное место произрастания — Запретный лес, северо-восточные склоны, вблизи старых дубов». Он выдохнул. Закрыл книгу. Посмотрел на друзей, которые ждали его в библиотеке, делая вид, что читают. — Нашёл, — сказал он тихо. Джеймс отложил книгу и поднялся. Римус кивнул. Северус уже надевал мантию. — Идём, — сказал Джеймс. Первую ночь они искали почти до рассвета. Сириус шёл впереди, напряжённо вглядываясь в темноту и то и дело принюхиваясь. Ноздри раздувались, ловя запахи леса — прелой листвы, сырой земли, звериных троп. Джеймс то и дело порывался бежать вперёд, проверять полянки, которые попадались по пути. Северус вглядывался в темноту, и его глаза, как у кошки, замечали то, что другие пропускали. Римус нёс карту и сверялся с звёздами. — Сюда, — сказал Северус, указывая на едва заметную тропу. Они прошли ещё пару миль. Ничего. Вторая ночь. Сириус чувствовал, как силы уходят. Рана ещё не до конца зажила, бок ныл, но он не останавливался. Не мог. — Бродяга, — Джеймс положил руку ему на плечо, — давай передохнём. — Потом. Они шли молча. Джеймс сбегал вперёд, проверяя очередную поляну, вернулся с пустыми руками. Северус вглядывался в темноту так долго, что уже не был уверен, что это нормально для человека. Римус уже знал карту леса наизусть. — Там, — вдруг сказал Северус, замирая. — Видите? Впереди, меж старых дубов, мерцал мягкий серебристый свет. Они побежали. Сириус — первым, забыв о боли. Поляна была маленькой, скрытой от глаз, и вся усыпана цветами. Они светились в темноте перламутровым светом, переливаясь, искрясь. — Инверии, — выдохнул Римус. Сириус опустился на колени. Осторожно, будто боясь спугнуть, сорвал один цветок. Тот засиял ярче, но радуги не было. Только в руках того, кому предназначен. Он сорвал ещё два. Аккуратно завернул в платок, спрятал за пазуху. — Спасибо, — сказал он, глядя на друзей. — Вы даже не представляете… — Представляем, — перебил Джеймс. — Пошли уже, а то скоро рассвет. Они вернулись в замок на рассвете. Сириус не лёг спать. Сидел на подоконнике, сжимая цветы, и ждал утра. Марлин вышла на прогулку рано находится в замке было сложно и больно. Солнце только поднялось, лес у озера был влажным после ночи, пахло прелой листвой и первой зеленью. Она шла без цели, просто чтобы идти, чтобы не сидеть в душной башне. Она не услышала шагов за спиной. Только когда тень накрыла её, обернулась. Сириус. Он стоял в двух шагах, бледный, с тёмными кругами под глазами, небритый, в мятой рубашке и теплой мантии на плечах. В руках что-то зажато. — Марлин, — сказал он. Голос хриплый, севший. — Отстань, — она развернулась, чтобы уйти. — Нет. Он шагнул, схватил её за руку. Она дёрнулась, но он не отпустил. Смотрел в упор, и в глазах было столько всего, что она замерла. — Отпусти, — выдохнула она. — Не могу, — ответил он просто. — Я две ночи в лесу проторчал, чтобы найти это. Ты хотя бы посмотри. Он протянул руку. На ладони лежал серебристый цветок, мерцающий даже при свете солнца. Марлин смотрела на него, не понимая. — Что это? — Инверия, — сказал он. — Говорят, если подарить его тому, кого любишь, и цветок вспыхнет радугой — значит, вы созданы друг для друга. Она подняла глаза на него. В них стояли слёзы. — Зачем ты это делаешь? — спросила она шепотом. — Зачем ты мучаешь меня? — Я не мучу, — он шагнул ближе. — Я люблю тебя. С первого курса. И если ты сейчас уйдёшь, я всё равно буду любить. Всегда. Она всхлипнула. Протянула руку и взяла цветок. И он вспыхнул. Радуга — настоящая, живая — заиграла в её ладони, переливаясь, искрясь, озаряя её лицо тёплым светом. Марлин ахнула, отдёрнула руку, но цветок не погас. — Сириус… — выдохнула она. — Я люблю тебя, — повторил он. — И не отступлюсь. Хочешь бегать — бегай. Хочешь молчать — молчи. Я буду ждать. Год, два, десять лет. Только… — голос его дрогнул. — Только не исчезай совсем. Я без тебя не могу. Она смотрела на него, на цветок в руке, снова на него. Слёзы текли по щекам, но она не вытирала их. — Я тоже, — прошептала она. — Тоже люблю. Тоже с первого курса. Тоже всегда. Он шагнул и обнял её. Прижал к себе так крепко, будто боялся, что она растворится. Она уткнулась лицом ему в грудь, всхлипывая, дрожа, но не отстраняясь. — Прости, — бормотала она куда-то в его рубашку. — Прости, что убегала, что не слушала, что сожгла твои письма… — Тихо, — он гладил её по голове, целовал в макушку, в висок, в мокрую щёку. — Всё хорошо. Ты здесь. Мы вместе. Она подняла лицо, посмотрела на него. Красные глаза, разводы от слёз, но такая родная, такая любимая. — Дурак, — выдохнула она. — Знаю. И поцеловала его сама. Осторожно, нежно, пробуя. Он ответил сразу — жадно, голодно, будто ждал этого момента всю жизнь. Его руки сжали её талию, она запустила пальцы в его волосы — наконец-то можно, наконец-то. Когда оторвались, оба тяжело дышали. — Лин, — выдохнул он ей в губы. — Я люблю тебя. Не представляешь, как сильно. — Представляю, — она улыбнулась сквозь слёзы. — Я тоже. Он поцеловал её снова. Медленно, долго, смакуя. Она прижималась к нему, чувствуя, как бьётся его сердце. Или своё — уже не разобрать. Они не спешили возвращаться. Лес был влажным после ночи, но солнце уже пригревало, и в воздухе пахло весной. Марлин шла, держа Сириуса за руку, и не могла поверить, что это происходит на самом деле. — Расскажи, — попросила она. — Как ты искал эти цветы? Он усмехнулся, притянул её ближе. — Две ночи с парнями по лесу бродили. Джеймс всё рвался вперёд, проверял поляны. Северус вглядывался в темноту так, что я боялся — у него глаза вывалятся. Римус карту всю изучил. — А ты? — А я нюхал, — он улыбнулся. — Я в последнее время чувствую запахи лучше. Вот в гостиной порой так чувствовал, но тебя не было. - Была, - тихо ответила девушка, - под мантией Джеймса сидела в нише и смотрела…на тебя. Она покраснела. — Ты знал? — Не знал, — он поцеловал её в висок. — Чувствовал. Но глад эти мысли. Казалось это глупости влюбленного. Хотя однажды я хотел встать и поискать в этой нише тебя руками. Решил, что все подумают, что я слетел с катушек окончательно. Они вышли на поляну. Ту самую, где росли инверии. Сейчас, при свете солнца, они казались обычными серебристыми цветами, но стоило Марлин протянуть руку и коснуться одного — он вспыхнул радугой. — Смотри, — выдохнула она. — Опять. Сириус улыбнулся, глядя на неё. — Ты моя, — сказал он просто. — Цветок подтвердил. — А если бы не вспыхнул? — Всё равно была бы моя, — он пожал плечами. — Просто искал бы другой способ тебе доказать. Она засмеялась — легко, счастливо, впервые за все это время. Они сели прямо на траву, среди цветов. Марлин прижалась к нему, положив голову на плечо. Он обнял её, гладил по руке, целовал в макушку. — Знаешь, о чём я думал, когда лежал там? — спросил он тихо. — О чём? — Что не сказал тебе. Что умру, а ты так и не узнаешь. — Он провёл рукой по шраму, всё ещё чувствительному. — А потом подумал: нет, не умру. Потому что должен успеть. Она приподнялась, посмотрела на него. — А я думала, что ты меня ненавидишь. За тот поцелуй. За то, что полезла. — Глупая, — он поцеловал её в нос. — Я тот поцелуй каждый день вспоминал. И себя ненавидел за то, что сказал тогда «забудем». — А я думала, ты жалеешь. — Никогда. Она снова уткнулась носом ему в шею, вдыхая знакомый запах. Его мантия была на ней — он накинул, когда она поёжилась. Тепло, спокойно, правильно. — Сириус? — М? — А почему ты всё время трогаешь шрам? Он помолчал. Потом взял её руку и приложил к тому месту, прямо через рубашку. — Потому что это напоминание, — сказал он. — Что я чуть не потерял всё. А единственное, что имело значение — это ты. И что я больше никогда не дам тебе уйти. Она провела пальцами по ткани, чувствуя под ней неровный рубец. — Больно? — Уже нет. — А здесь? — она прижала ладонь к его груди, туда, где билось сердце. — Здесь только ты, — он улыбнулся. — И болит только когда тебя нет рядом. Она поцеловала его — долго, нежно, обещающе. И он ответил. Так они сидели ещё долго. Говорили обо всём и ни о чем. О том, как она боялась, что он её другом считает. О том, как он ревновал к каждому, кто на неё смотрел. О том, как Лили заботливо укладывала её спать, а Джеймс таскал Сириусу еду, потому что тот забывал есть. О том, как Римус подсовывал ей записки в книгах. — Нам пора возвращаться, — сказала она. — Нас, наверное, обыскались. — Пусть ищут, — он притянул её ближе. — Ещё пять минут. — Десять. — Двадцать. — По рукам. Они рассмеялись и поцеловались снова.