Другие Мародёры

Популярность Мародёров росла с каждым годом, как снежный ком, пущенный с вершины астрономической башни. К пятому курсу в Хогвартсе не осталось ни одного существа — от первокурсников, трепещущих при виде их мантий, до портретов, перешёптывающихся за их спинами, — которое не знало бы, кто такие Джеймс Поттер, Сириус Блэк, Римус Люпин и Северус Снейп. Они были легендой, обраставшей всё новыми и новыми слухами: говорили, что они могут стать невидимыми без мантии, что знают все тайные ходы замка, что сам Дамблдор закрывает глаза на их проделки. Что-то из этого было правдой, что-то — досужим вымыслом, но одно оставалось неоспоримым: Мародёры были душой Гриффиндора, и их боялись даже слизеринцы. Не менее знамениты были их девушки. Марлин МакКиннон — главная Мародёрка, как её называли за глаза, — яркая, дерзкая, с неизменными фенечками на запястьях и цветными стрелками на веках. Лили Эванс — строгая староста, рыжеволосая красавица, чей взгляд мог заставить замолчать даже Пивза. Маргарет Таберт — тихая, белокожая блондинка, чья нежная красота и преданность Северусу вызывали у многих недоумение и зависть. И наконец, Лиззи Уайт — новенькая в этой компании, когтевранка, которая умудрилась сделать то, что не удавалось ни одной девушке в школе: завоевать сердце Римуса Люпина. Вопрос «Как Лиззи удалось растопить лёд неприступного Римуса?» волновал решительно всех. Даже тех, кто клялся, что чужие интрижки их не интересуют. Римус был особенным. Высокий, с мягкими русыми волосами и тёплыми, чуть грустными глазами, он обладал тем редким обаянием, которое не бросается в глаза, но западает в душу. Умный, начитанный, с тихим чувством юмора, он никогда не кичился своей дружбой с Мародёрами, но именно эта скромность делала его ещё привлекательнее. Десятки девчонок пытались обратить на себя его внимание — поправляли волосы, случайно роняли книги, просили помочь с домашним заданием, — но Римус неизменно держал дистанцию. Три метра — шутили в школе, — и ни сантиметром ближе. И вдруг появилась Лиззи — смуглая, темноволосая, с серьёзным взглядом и тихим голосом, — и разрушила все стены, которые он так старательно возводил. Но если у Мародёров были поклонники, то были и враги. Те, кто ненавидел их за успех, за дружбу, за то, что они осмеливались быть собой и не прогибаться под чужие правила. И среди всех недоброжелателей был один, чья зависть пылала ярче прочих. Питер Петтигрю. Мародёры невзлюбили его с первого дня. Что-то в этом тихом, суетливом мальчишке вызывало смутное, необъяснимое отвращение. Он всегда смотрел на них — украдкой, исподлобья, с каким-то лихорадочным блеском в маленьких водянистых глазах. Смотрел, как они смеются, как хлопают друг друга по плечам, как легко у них всё получается — и учёба, и шалости, и жизнь. Питер отчаянно хотел быть хоть немного похожим на них. Он не спал ночами, корпел над учебниками, зубрил заклинания, брал дополнительные задания — всё для того, чтобы доказать: он тоже чего-то стоит. И последний год стал для него триумфальным. Он многого добился. Его успехи заметили не только преподаватели, но и те, чьё внимание стоило куда дороже. Сам Тёмный Лорд проявил интерес к юному слизеринцу. Миссис Петтигрю, давно уже примкнувшая к сторонникам Волдеморта, с гордостью докладывала сыну, что о нём спрашивали, что его имя упоминалось в разговорах. Питер собирался последовать примеру матери. Ещё два года — и он официально встанет под знамёна Тёмного Лорда. Ради этого он был готов на всё. У него появились и друзья — если можно так назвать компанию таких же тёмных личностей, объединённых общей идеологией и страхом друг перед другом. Питера начали уважать. Даже побаиваться. И всё из-за одного заклинания. Сектумсемпра. Режущее, опасное, тёмное — его создал он, Питер Петтигрю. Кто бы мог подумать, что тот самый серый, писклявый мальчишка, над которым смеялись даже первокурсники, вырастет и изобретёт нечто столь разрушительное? Люциус Малфой, применивший это заклинание против Сириуса Блэка в том злополучном коридоре, даже не подозревал, чьё оружие держит в руках. А Питер не спешил раскрывать секрет. Ему нравилось быть тенью, обладающей смертоносной силой. На Слизерине он стал знаменитостью. Не такой, как Мародёры — на всю школу, — но вполне достаточно, чтобы с ним считались. И Мародёрам не было до него никакого дела. До тех пор, пока Римус случайно не узнал правду. Это произошло в библиотеке. Поздний вечер, приглушённый свет, запах старого пергамента. Римус искал книгу по редким тёмным заклинаниям — не из праздного любопытства, а потому что хотел лучше понимать, с чем они могут столкнуться. И наткнулся на пометки. Чьи-то торопливые, нервные записи на полях. Формулы. Расчёты. И подпись — мелкая, будто мышиная: P. Pettigrew. Римус долго сидел, глядя на эти строчки. Потом закрыл книгу и отнёс её мадам Пинс. Он ничего не сказал Сириусу — тот бы сорвался немедленно. Не сказал Джеймсу — тот бы полез в драку. Он рассказал только Лиззи. Поздно ночью, в пустом коридоре, прижимая её к себе и чувствуя, как дрожат собственные руки. Лиззи совершила ошибку. Она поделилась с Марлин и Лили — из лучших побуждений, потому что считала, что девочки должны знать, с кем имеют дело. Марлин, услышав имя создателя Сектумсемпры, изменилась в лице. Её серые глаза потемнели, губы сжались в тонкую линию. Она ничего не сказала, но Лили слишком хорошо её знала, чтобы поверить в это молчание. — Она что-то задумала, — прошептала Лили Джеймсу тем же вечером. — Я её знаю. Она не успокоится, пока не отомстит. Джеймс выслушал, кивнул и пообещал разобраться. Лили взяла с него слово, что он не полезет в драку. Он пообещал. И, как обычно, нарушил обещание. Поздним вечером он подкараулил Питера у библиотеки. Тот шёл один, сжимая в руках стопку книг, и вздрагивал от каждого шороха. Джеймс вышел из тени, поигрывая палочкой. — Не знал, что змеёныши не боятся ползать где-либо кроме подземелья по одиночке, — протянул он с усмешкой, но глаза его оставались холодными. Питер замер. В горле встал ком, который он никак не мог сглотнуть. Он сам не понимал, почему боится Мародёров. Он становился сильным волшебником, его заклинания работали безупречно, экзамены он сдавал на «Превосходно». Но этих четверых он боялся до дрожи в коленях. Потому что у них было то, чего у него никогда не будет: настоящая дружба. — Чего тебе, Поттер? — выдавил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Хотел посоветовать, — Джеймс сделал шаг вперёд, и в свете факелов его лицо показалось Питеру почти хищным. — Ты свои заклинания на себе испытывай. Полезнее будет. — Ха! — Питер попытался усмехнуться, но вышло жалко. — Может, мне испытать их на тебе? Он выхватил палочку и метнул заклинание — невербальное, тёмное, одно из тех, что репетировал перед зеркалом долгими ночами. Джеймс легко ушёл в сторону, ответив своим. Заклинания замелькали в воздухе, отскакивая от стен, выбивая искры из каменного пола. Поттер был быстрее, ловчее, но Питер не брезговал запрещёнными приёмами. Одно из заклинаний чиркнуло Джеймса по плечу, оставив рваный порез на мантии, другое разбило доспехи у стены. Неизвестно, чем бы закончилась эта дуэль, если бы из-за поворота не вышла Марлин. Она возвращалась с дежурства и, услышав звуки борьбы, сначала потянулась за палочкой. А потом опустила взгляд и увидела серебряный значок на груди. Староста. Она иногда напрочь забывала об этом. — Что здесь происходит?! — её голос эхом разнёсся по коридору. — Немедленно прекратить! Парни будто не слышали. Марлин покачала головой, взмахнула палочкой — и оба противника остались без оружия. — По десять очков с каждого факультета, — отчеканила она, сверля их взглядом. — Ты, — палец указал на Поттера, — получишь палочку в гостиной. А ты, — она повернулась к Питеру, — можешь забрать свою утром у вашей старосты. — Грязнокровка, куда ты лезешь? — процедил Питер, пытаясь сохранить остатки достоинства. — Ещё десять очков за оскорбление старосты, — Марлин постучала пальцем по значку. — А теперь брысь отсюда. Питер смерил её взглядом, полным ненависти, и, что-то прошептав себе под нос, скрылся в темноте коридора. Как только его шаги стихли, Марлин бросилась к Джеймсу и крепко обняла его. — Ты что делаешь, Джим?! Куда ты один полез?! Она не отпускала его, вжимаясь лицом в плечо. Джеймс стоял, оглушённый, и чувствовал, как отпускает сковавшее его напряжение. Ему нужны были эти объятия. Он только что отразил столько тёмных заклинаний, сколько не видел за всю жизнь, и его всё ещё потряхивало. Марлин прижималась к нему, и её страх был так ощутим, что его собственная жажда мести начала угасать. — Я должен был отомстить ему за Сириуса, — хрипло произнёс он. — Мерлин с ним, — Марлин отстранилась и заглянула ему в глаза. — Кому нужна эта месть? Забудь, Джим. У нас сейчас всё хорошо. Зачем это ломать? Мы счастливы. А всё остальное — ерунда. Джеймс смотрел на неё и медленно кивал. Она была права. Они счастливы. У них есть друзья, любимые, у них есть целый год впереди. Стоит ли рисковать всем этим ради одного слизеринского крысёныша? Но в этот момент из тени у поворота вышел Сириус. Он хотел встретить Марлин — знал по Карте, каким путём она возвращается, и пошёл навстречу. Услышал он только последние слова. «Джим, сейчас мы счастливы, а всё остальное ерунда». И увидел, как они стоят, обнявшись, в пустом коридоре. Его лучший друг и его девушка. — Лучший друг, — произнёс он ледяным голосом, — увёл у меня девушку. Здорово. Марлин резко обернулась. На её лице мелькнуло облегчение — «Сириус, ты здесь!» — но, увидев его глаза, она замерла. — Сириус, — она шагнула к нему, — ты всё не так понял. — МакКиннон, не оправдывайся. — Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой, страшной. — Я даже не расстроился. Ты мне на самом деле никогда даже не нравилась. — Блэк! — рявкнул Джеймс. — Что ты несёшь?! — А ты вообще заткнись, — прошипел Сириус, и в его глазах полыхнула такая ярость, что Поттер отступил на шаг. — Ещё слово — и я тебе врежу. Как ты мог предать Лили?! — Бродяга, у меня ничего нет с Марлин. Мы просто друзья. — Джеймс сам не верил, что ему приходится это говорить. Лучшему другу. — Я слышал, какие вы «просто друзья», — Сириус изобразил пальцами кавычки. — Знаешь что, Поттер? Ты мне больше не друг. Лили скажешь сам, я не готов смотреть на её слёзы. — Он перевёл взгляд на Марлин, и его лицо исказилось презрением. — А тебя… — он замолчал на секунду, подбирая слова пострашнее, — я никогда не любил. Кому ты вообще нужна такая? Он развернулся и пошёл прочь — лёгким, почти небрежным шагом, будто ничего не случилось. Но стоило ему скрыться за поворотом, как он побежал. Со всех ног, не разбирая дороги, пока лёгкие не загорелись огнём. В груди что-то оборвалось, разбилось, рассыпалось осколками. Марлин. Его Марлин. И Джеймс. Лучший друг. Как они могли? Он ворвался в спальню, схватил припасённую бутылку огневиски и пару пачек сигарет, которые прятал под половицей, и вылез через окно на крышу. Там, под ледяным январским небом, он просидел до рассвета. Пил, курил, смотрел на звёзды и чувствовал, как внутри разрастается чёрная, холодная пустота. Марлин тоже не спала. Она лежала, свернувшись калачиком, и беззвучно рыдала в подушку. Перед глазами стояло его лицо. Его слова. «Кому ты вообще нужна такая?» Она повторяла их снова и снова, и каждое повторение било наотмашь. В гостиной, у догорающего камина, сидели остальные. Лили куталась в плед и смотрела на угли невидящим взглядом. Джеймс сидел рядом, положив голову ей на колени, и молчал. Римус и Лиззи, Северус и Маргарет — все были здесь, в этой напряжённой, звенящей тишине. Надо было что-то делать. Объяснить Сириусу. Но как объяснить, не упоминая Питера? Не рассказывая о Сектумсемпре, о дуэли, о том, что Джеймс нарушил обещание? Они сидели и думали, а где-то наверху, на заснеженной крыше, Сириус Блэк тушил очередную сигарету и допивал огневиски прямо из горла. Ночь тянулась бесконечно. И никто не знал, что принесёт утро.