Другие Мародёры

Доброе утро, Бродяга, — Джеймс присвистнул, едва дверь спальни отворилась и на пороге показался Сириус. Выглядел тот хуже некуда. Глаза красные, воспалённые, под ними залегли глубокие тени. Рубашка мятая, будто он спал в ней прямо на каменном полу, а от него самого разило так, словно он провёл ночь не в башне Гриффиндора, а в подвале «Трёх мётел». Запах огневиски и табачного дыма, казалось, въелся в саму его кожу. — Рем, передай предателю, что я с ним не разговариваю, — голос у Сириуса был сиплый, язык двигался с трудом, словно во рту у него была вата. Римус, сидевший на краю кровати и завязывавший шнурки, только вздохнул. Северус, который уже был полностью одет и стоял у окна с книгой в руках, покачал головой. — Бродяга, это смешно, — сказал он негромко. — Ты сам себя накрутил. — Не хочешь разговаривать — не надо, — Джеймс пожал плечами, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри у него всё клокотало. — Просто посмотри на меня. Посмотри мне в глаза и скажи, что я мог так с тобой поступить. — Да пошёл ты, — огрызнулся Сириус, нарочно отворачиваясь к стене. Он рухнул на кровать лицом вниз, даже не сняв ботинок. Сегодня он не собирался ни на какие уроки — да и не в состоянии был. Голова гудела, во рту был вкус пепла и дешёвого алкоголя, а в груди — холодная, ноющая пустота. Северус, уходя, оставил на тумбочке флакончик с мутно-зелёным зельем — антипохмельное, собственного приготовления. Бросил короткий взгляд на скрюченную фигуру друга и, печально вздохнув, вышел вслед за остальными. В Большом зале уже во всю звенели тарелками и стучали приборами. Потолок сегодня был затянут низкими серыми тучами — под стать настроению всей компании. Девочки сидели за гриффиндорским столом: Лили что-то тихо рассказывала, Алиса кивала, а Марлин… Марлин выглядела так, будто ничего не случилось. Волосы собраны в небрежный хвост, на глазах — аккуратные бирюзовые стрелки, на губах — лёгкая улыбка. Она смеялась какой-то шутке Лили, помешивая ложечкой чай, и ни один мускул на её лице не выдавал того, что ночью она рыдала в подушку до хрипоты. — Доброе утро, девочки, — Джеймс плюхнулся на скамью напротив, стараясь сохранять бодрый вид. Но одного взгляда на друзей хватило, чтобы его напускное веселье начало таять, уступая место той самой всепоглощающей тоске, которая, казалось, окутала их всех невидимым облаком. — Привет, Джим, — Марлин подняла на него глаза и грустно улыбнулась. Только сейчас, вблизи, он заметил, что веки у неё чуть припухшие, а под глазами — едва заметные тени, которые не смогла скрыть даже пудра. — Как она? — шепнул Римус, наклонившись к Лили так, чтобы Марлин не услышала. Лили подняла на него полные печали глаза и нахмурилась. — Держится, — так же шёпотом ответила она. — Но это только снаружи. Внутри у неё всё разбито. — Им немедленно нужно поговорить, — добавил Северус, усаживаясь рядом с Маргарет. — Я не знаю, что он там себе напридумывал, но такие слова… Как он вообще мог такое сказать? Все согласно кивнули. — О чём шепчетесь? — Марлин смотрела на них в упор, и в её серых глазах читалось: она всё понимает. Она знает, что они обсуждают её, обсуждают Сириуса, обсуждают эту нелепую, чудовищную ссору. Но ей нужно было делать вид, что всё в порядке. Иначе она просто рассыплется. — Домовики опять пересолили кашу, — выкрутился Джеймс, пододвигая к себе тарелку и с преувеличенным отвращением разглядывая её содержимое. Марлин не ответила. Она опустила взгляд в свою чашку и тихо, почти неслышно, спросила: — Как вы думаете… он правда меня совсем не любит? За столом повисла тишина. Даже Алиса, которая только что оживлённо рассказывала о планах на свадьбу, замолчала. — Знаешь, что правда? — Римус заговорил первым, и его голос прозвучал неожиданно твёрдо. — Правда в том, что он никогда никого не любил, кроме тебя, Марлин. Никого. С первого курса. С того самого дня, как увидел тебя в поезде. Ты — единственная. — Но почему он тогда… — её голос дрогнул. — Почему он вчера так повёл себя? Почему сказал эти ужасные вещи? — Потому что боится тебя потерять, — тихо ответил Римус. — И от этого страха делает глупости. Мы все такие. Когда нам очень страшно, мы раним тех, кого любим больше всего. — Как же это нелогично, — Марлин горько усмехнулась и отпила глоток остывшего чая. — Доброе утро всем! — звонкий голос Регулуса разорвал тяжёлую тишину. Он подошёл к столу, ведя за руку Бет, которая смущённо улыбалась. — Где мой соня-брат? Все невольно посмотрели на Марлин. Она сжала губы в тонкую линию и медленно выдохнула. — Всё хорошо, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Расскажите Регу. Всё расскажите. Только… — она вдруг испуганно прижала ладонь ко рту, глаза её расширились. — Только не говорите ему про Питера. Не говорите, кто создал Сектумсемпру. Пожалуйста. Она вскочила и почти бегом покинула Большой зал. Регулус проводил её недоумённым взглядом и повернулся к остальным. — Что здесь происходит? Джеймс, Римус, Северус, Лили и подошедшая Лиззи переглянулись. А потом, вздохнув, рассказали всё. И про Сектумсемпру, и про Питера, и про дуэль в коридоре, и про то, что Сириус увидел и как всё неверно истолковал. — Это я виновата, — с досадой произнесла Лиззи, когда история подошла к концу. Она закрыла лицо руками. — Не расскажи я Марлин и Лили про Петтигрю, ничего бы этого не было. Марлин бы не побежала останавливать Джеймса, Сириус бы ничего не увидел… — Глупости, Лиз, — Римус обнял её, притянул к себе и успокаивающе провёл ладонью по тёмным волнистым волосам. — Ты ни при чём. А вот их нужно мирить. И как можно скорее. — Решим, что делать, после уроков, — заключил Регулус, и в его голосе прозвучала та самая блэковская сталь. — Я попробую поговорить с братом. Меня он, может быть, выслушает. Вся компания рассеянно кивнула. Джеймс взялся было за ложку, но, попробовав кашу, поморщился — та и правда оказалась пересоленной. Он отодвинул тарелку. Хорошее настроение исчезло окончательно. После первого урока у Регулуса было окно, и он, не теряя времени, поднялся в спальню брата. Едва открыв дверь, он закашлялся — комната была напрочь прокурена, а в воздухе витал тяжёлый, пьянящий дух. Сириус сидел на кровати, прислонившись спиной к стене, и смотрел в одну точку. Рядом с ним на тумбочке стояла пустая бутылка из-под огневиски и нетронутый флакончик с зельем. — На что ты похож? — Регулус приподнял бровь, оглядывая брата. — Ты тоже веришь в эти сказки? — усмехнулся Сириус, даже не повернув головы. — Что я дурак, а они святые? Если да, то проваливай. — Я хочу услышать твою версию, — спокойно произнёс Регулус, присаживаясь на соседнюю кровать — кровать Джеймса. Он взял с тумбочки флакончик и протянул брату. — А потом решу, кому верить. Сириус посмотрел на зелье, потом на брата. Взял флакончик, откупорил и залпом выпил. Поморщился — вкус был отвратительный, — но уже через минуту туман в голове начал рассеиваться. И тогда он заговорил. Выложил всё: что увидел, что услышал, что почувствовал. Он не прятал эмоций за привычными масками, не делал вид, что ему всё равно. Ему было больно. И он не скрывал этого. — Ясно, — произнёс Регулус, когда брат замолчал. Он поднялся и направился к двери, но у порога обернулся. — Сейчас я уйду. А ты попробуй подумать без огневиски. Подумай, какая Марлин на самом деле. И подумай о Джеймсе. Даже если бы он был по уши влюблён в твою девушку — а он не влюблён, он сходит с ума по Лили, — он никогда, слышишь, никогда бы так с тобой не поступил. А знаешь, что он делал в том коридоре? Он защищал тебя. А Марлин испугалась за него. «Мы счастливы» — это она о вас говорила, Сириус. О вас. Я не должен был тебе этого рассказывать, но ты мой брат. Пока. Дверь захлопнулась. Сириус остался один. Он сидел неподвижно, глядя на закрытую дверь. Потом медленно перевёл взгляд на окно, за которым кружил редкий снег. Рег был прав. Джеймс не мог так поступить. Он любил Лили — до дрожи, до безумия, — и ни за что ни на кого её не променял бы. А Марлин… Марлин слишком дорожила им, слишком заботилась о нём и о его брате, чтобы предать. Она была не такой. Она была другой — настоящей. Теперь Сириус даже не понимал, как он мог такое предположить. Он поднялся, подошёл к окну, распахнул створку. Холодный воздух ударил в лицо. Сириус взял с подоконника непочатую пачку сигарет, повертел в руках и швырнул в снег. Закрыл окно. Больше он к этому не притронется. Парни вернулись в спальню поздно вечером — уставшие, вымотанные после долгого дня и отработки у МакГонагалл. Сириус сидел на своей кровати и ждал. Когда Джеймс вошёл, их взгляды встретились. «Я боюсь её потерять», — говорили глаза Сириуса. «Знаю», — ответил взгляд Джеймса. «Бродяга, ты же знаешь: я всегда любил только Лили. А Марлин любит только тебя. Только тебя, идиот». «А мы ведь обещали никогда не ругаться, Поттер». Сириус улыбнулся — впервые за эти бесконечные сутки. — Бродяга, — выдохнул Джеймс, и его лицо расплылось в широкой, счастливой улыбке. Он бросился к другу, и они крепко обнялись, хлопая друг друга по спинам. — У меня есть ещё шанс вернуть её? — спросил Сириус, отстраняясь. В голосе его звенела надежда. — Она в гостиной, — улыбнулся Римус. — Девочки ушли спать, Марлин одна. Сириус даже не взглянул в зеркало. Не поправил мятую рубашку, не пригладил растрёпанные волосы. Он просто побежал — вниз по лестнице в полумрак гриффиндорской гостиной. Марлин сидела на диване у камина. Голова её откинулась на спинку, глаза были закрыты. Она спала. В опущенной руке, лежащей на коленях, были зажаты два цветка. Две инверии. Одна светилась мягким радужным сиянием — та самая, которую Сириус подарил ей в прошлом году. Вторая была только что сорвана, её серебристые лепестки ещё хранили влажность Запретного леса. Ближе к вечеру Марлин вдруг осенило: единственный способ доказать Сириусу свою верность — это цветы. Мифические инверии, которые вспыхивают радугой только в руках тех, кто создан друг для друга. Она схватила Джеймса и Римуса и потащила их в Запретный лес. — Если инверии — это единственный способ сохранять мир между нами, — пыхтела она, продираясь сквозь кусты, — то я точно… — Бросишь его? — поддел Джеймс, уворачиваясь от колючей ветки. — Нет, конечно! Я просто высажу клумбу этих цветов, чтобы каждый раз не прочёсывать лес вдоль и поперёк! Три часа они бродили по северо-восточным склонам, пока наконец не нашли поляну с серебристыми огоньками. Марлин сорвала цветок и, счастливая, бегом бросилась обратно в замок. Но, поднявшись в башню, она вдруг остановилась. А что, если Сириус даже не возьмёт его? Что, если он даже не захочет её слушать? Отправив мальчишек спать, она свернулась калачиком на диване, сжимая в руке два цветка — старый и новый, — и незаметно для себя уснула. Сириус опустился перед ней на колени. Осторожно, стараясь не разбудить, взял из её пальцев новый цветок. Руки дрожали. Он боялся. Боялся, что цветок не засияет — и тогда всё будет кончено. Инверия вспыхнула радугой. Сириус выдохнул, широко улыбнулся и крепко прижал к себе девушку. — От тебя пахнет табачным дымом, — недовольно пробормотала Марлин, просыпаясь и слабо отталкивая его. — Прости меня, — прошептал он, ещё крепче прижимая её к себе. — Прости. Обещай, что ты никогда меня не оставишь. Я так боюсь тебя потерять. Так боюсь. — Кому я нужна такая, — с горечью ответила она, и в голосе её эхом отозвались его вчерашние слова. — Мне, Лина. Радость моя. Мне, — он принялся осыпать её лицо поцелуями — в лоб, в щёки, в уголки губ. — Я люблю тебя. Прости меня. Он спустился с дивана и встал перед ней на колени — прямо на ковёр у камина. Это не было очередным представлением, не было шуткой. Он смотрел на неё снизу вверх, и в его серых глазах стояла такая мольба, что у Марлин сжалось сердце. Она печально посмотрела на него, заправила упавшую на лоб прядь ему за ухо и тихо произнесла: — Никогда не ревнуй меня, Сириус. Я люблю только тебя. Только тебя, и так будет всегда. — Лина, родная, моя девочка-фея, — он схватил её руки и принялся целовать пальцы, запястья, фенечки на запястьях, — ты самое ценное, что у меня есть. Самое ценное. — Обними меня, — прошептала она и потянула его к себе. Он сел на диван и прижал её к груди. Марлин зарылась лицом в его рубашку, вдыхая запах табака, огневиски и — где-то глубоко под всем этим — его собственный, родной запах. По щекам её тихо катились слёзы. Она так боялась, что больше никогда не сможет вот так сидеть в его объятиях. Чувствовать его тепло. Слышать, как бьётся его сердце. Он гладил её по волосам и молчал. Слова были не нужны. В камине догорали угли. За окном падал снег. А двое на диване сидели, обнявшись, и не замечали ни времени, ни холода, ни всего остального мира.