Другие Мародёры

Лили сидела в гостиной, укутавшись в плед так, что видна была только макушка. Рыжие волосы, кое-как собранные в небрежный пучок, держались на двух маггловских карандашах — она закрутила их машинально, даже не заметив, когда именно. Нижняя губа была искусана до крови — солоноватый металлический привкус она чувствовала всякий раз, когда проводила по ней языком. Маленький носик, усыпанный веснушками, то и дело недовольно хмурился. На коленях лежал «Ежедневный пророк», развернутый на третьей странице, а в пальцах она сжимала письмо от родителей. Листочек в клеточку, вырванный из маггловской тетради. Мама всегда писала на таких — говорила, что магический пергамент слишком скользкий и на нём невозможно писать нормальной ручкой. Письмо, которого Лили так долго ждала, в этот раз не принесло хороших новостей. Мама рассказывала о соседях — тех, что жили в трёх домах от Эвансов. Билл и Альберта Митчелл. Две ночи назад они погибли. Никто не понимал, как именно. Просто наутро их нашли безжизненными — в собственной постели, будто уснули и не проснулись. Полиция и судмедэксперты разводили руками: никаких следов, никаких предположений. Мама писала, что весь район напуган, а Петунья, узнав, заперлась в своей комнате и не выходила до самого вечера. У полиции предположений не было. Зато они были у Лили. «Ежедневный пророк» написал об этом первым. Маленькая, невзрачная статейка, затерявшаяся между рекламой метёл и заметкой о повышении цен на драконью печень. Автор — совсем ещё молодая журналистка по имени Рита Скитер. «Обнаглели Пожиратели смерти, — гласил заголовок, — совести нет». И всё. Ни слова сочувствия, ни имён погибших, ни соболезнований их пятилетней дочери. Лили, прочитав статью, скомкала газету так, что побелели костяшки. Но не только слова резали глаза. Хуже была колдография. Крошечный чёрно-белый снимок под статьёй. Лили смотрела на него и не могла оторваться. Родная улица — та самая, по которой она бегала в детстве, где гоняла на велосипеде, где на углу миссис Хендерсон продавала лимонад. А над крышами, над старыми дубами, над домом Митчеллов — Чёрная метка. Она мерцала и пульсировала на снимке, будто живая, и каждый раз, когда взгляд Лили падал на неё, по телу бежали мурашки. Её мама и папа были всего в трёх домах от этого. Спали. Даже не подозревали, что совсем рядом, в нескольких метрах, Пожиратели смерти творят своё чёрное дело. Даже Петунья, с которой они теперь почти не разговаривали, даже она — всего в нескольких шагах. Сердце сжималось до физической боли. — Что интересного пишут? Марлин вернулась из библиотеки, раскрасневшаяся после долгого сидения над книгами, и с порога заметила подругу. Та не отреагировала. Просто сидела и смотрела в газету отсутствующим взглядом. Марлин подошла ближе, заглянула через плечо и, тихо присвистнув, забрала «Пророк» из рук Лили. Она пробежалась глазами по статье. Улыбка сползла с лица. Она перечитала ещё раз, вгляделась в колдографию — в знакомую до боли улицу, — и неприлично выругалась. — Лина, дорогая, — с другого конца гостиной подал голос Сириус, — что за слова? Он поднялся с кресла, легко пересёк комнату и, всё ещё улыбаясь, взял у Марлин газету. Но, читая, менялся в лице. Улыбка исчезла, скулы напряглись, а когда он закончил, из его уст вырвалось тоже неприличное ругательство. Сириус смял газету в кулаке. — Цветочек, — спросил он, и голос его прозвучал глухо, тревожно, — с родителями всё нормально? — Да, Сириус, всё хорошо, — Лили подняла на него глаза и попыталась улыбнуться. Улыбка вышла бледной, на мгновение осветила лицо и тут же погасла. Она снова ушла в свои мысли, как гаснет свеча на сквозняке. Блэк нахмурился и притянул к себе Марлин. Та испуганно сжалась под его рукой, и он почувствовал, как она дрожит. Такие статьи пугали больше всего на свете — даже если они были из-под прытко пишущего пера какой-то там Риты Скитер. Потому что за корявыми строчками стояла правда. В гостиную вошёл Поттер. Усталый, грязный после тренировки, он на ходу стащил с плеч мокрую мантию и без особых церемоний рухнул в свободное кресло у камина. Закрыл глаза, откинул голову на спинку и на минуту замер. Тренировка выдалась сложной. Он загонял команду до седьмого пота и сам устал так, что, казалось, не осталось сил даже на то, чтобы поднять руку. Но, чуть переведя дух, Джеймс открыл глаза и оглядел комнату. Сириус и Марлин почти задремали в объятьях друг друга на подоконнике, закутавшись в один плед. Поттер фыркнул: «Этим бы только поспать». А потом перевёл взгляд на Лили. Она свернулась калачиком в кресле напротив, закутанная в плед до самого подбородка, и тихонечко вздыхала, глядя куда-то мимо камина, мимо стен, мимо всего. — Почему моя девочка грустная? — спросил Джеймс, и усталость в его голосе смешалась с такой нежностью, что Лили вздрогнула. Он улыбнулся — устало, чуть кривовато, — и поманил её к себе. Она поднялась, подошла, и он усадил её к себе на колени, обхватив руками, как самое драгоценное сокровище. Лили расстегнула верхнюю пуговицу его тренировочной нижней мантии, прислонилась щекой к тёплой, пахнущей ветром и травой ткани и тихо начала рассказывать. — Мама прислала письмо. Наши соседи… их убили Пожиратели смерти. — Она зажмурилась до боли и прижала к груди листочек в клеточку. — Лили, родная, — Джеймс мгновенно забыл о своей усталости. Он выпрямился, прижал её к себе, успокаивающе провёл ладонью по рыжим волосам, выбивающимся из небрежного пучка. Послышались всхлипы. Лили заплакала — тихо, беззвучно, только плечи вздрагивали. В его объятьях она чувствовала себя в безопасности. Но родители? В безопасности ли они? Придёт ли от них письмо завтра? — Джим, мы вернулись с каникул неделю назад, — заговорила она сквозь слёзы. — Я была у них за два дня до отъезда. Мама просила угостить Митчеллов пирогом — тем самым, с вишней, помнишь? — а теперь их нет. Понимаешь? Их просто нет. Дядя Билл был таким добрым, у него были пшеничные усы и круглый животик, он всегда угощал нас леденцами. Тётя Альберта — молодая, красивая, с белой-белой кожей, она учила меня вязать, когда я была маленькой. И Ванесса. Их дочка. Ей было всего пять лет, Джим. Пять. Голос её сорвался. Джеймс не нашёл нужных слов. Да и какие тут слова? Он просто прижал её сильнее, так сильно, как только мог, будто пытался заслонить от всего мира. — А что, если бы Пожиратели зашли в мой дом? — вдруг спросила она шёпотом, и этот шёпот был страшнее любого крика. — Что, если бы мои родители и Петунья погибли той ночью? Что, если бы эта мерзкая Скитер писала статью про мою семью? У Лили начиналась истерика. Она рыдала так сильно, что мантия Джеймса насквозь промокла от слёз. Он гладил её по спине, целовал в макушку, шептал что-то бессвязное и успокаивающее — и понимал, что сам до дрожи напуган её словами. — Девочка моя, всё же хорошо, — прошептал он, хотя эти мысли не давали покоя и ему самому. — Не нужно думать о плохом. — Я не могу не думать, — она судорожно вздохнула. — Мне снятся сны, Джим. Почти каждую ночь. Один страшнее другого. В одних я бегу, а кругом — зелёные вспышки, как от Авады, и этот мерзкий холодный смех эхом раздаётся в голове, и я знаю, что не успею… В других я стою над твоим безжизненным телом и плачу, и кричу, и не могу ничего сделать. О, Джеймс Поттер, если ты умрёшь… — Она запнулась, и слова дались ей с огромным трудом: — Я последую за тобой. — Лили… — А в третьих — мама и папа зовут меня. Они кричат и просят о помощи, а я далеко. Я так далеко, Джим. Я не могу им помочь. Не могу. Я просыпаюсь и понимаю, что ничего не могу сделать. — Тише, — Джеймс взял её лицо в ладони, большими пальцами стёр слёзы со щёк. — Это всего лишь сны. Он поцеловал её — мягко, нежно, как касаются лепестков. — У нас всё будет хорошо, — ещё один поцелуй, в уголок губ. — Я тебе обещаю. Слышишь? Наши родители проживут долгую жизнь. Они ещё понянчат нашего внука. А может, и не одного. Тихий голос, поцелуи, тёплые ладони на её плечах — всё это помогло. Лили перестала плакать. Она ещё глубже зарылась в его объятья, чувствуя, как его сердце бьётся совсем рядом. Джеймс успокаивающе перебирал рыжие локоны, выбившиеся из причёски, и всё шептал — тихо, монотонно, как колыбельную: «У нас всё будет хорошо. Всё будет хорошо». — Внучку, — вдруг едва слышно прошептала она, когда дыхание выровнялось и слёзы иссякли. — Что? — Джеймс на мгновение замер. — Наши родители будут нянчить сначала внучку, — Лили подняла на него покрасневшие, но уже сухие глаза, и на губах её мелькнула слабая улыбка. Настоящая. — Даже не думай, Лили Эванс, — он усмехнулся и покачал головой, — Первым будет сын. И он поцеловал её — прежде чем она успела возмутиться.