Последняя песня Норико

За дверью моей камеры, где-то снаружи, послышались неторопливые тяжёлые шаги. Я, кое-как поднявшись и держась за стенку, подошла к решётке и осторожно выглянула наружу. Нет, это не он — всего лишь какие-то охранники. Скорее всего, пошли за Номером Сорок и Тридцать. А может, меня просто обманули? Но мне не хочется в это верить! Тот человек, назвавший себя моим братом, был единственным, кто отнёсся ко мне по-человечески, и мне больше нравится думать о том, что теперь у меня будет новая жизнь. Не в огромной страшной камере с холодными сырыми стенами, не в окружении злобных, вечно раздражённых людей в белых халатах и с оружием в руках. Нет, меня будут любить, будут заботиться обо мне, во что я всё ещё никак не могла поверить. Иногда мне кажется, что я мыслю совсем как ребёнок. Я абсолютно не знаю жизни, потому как провела её в лаборатории, мысли мои путаны и неясны, иногда, может, даже наивны. А вообще, есть ли жизнь за пределами лаборатории? Другая жизнь, счастливая и безоблачная? Накамура-сан ни разу не говорил об этом... Я медленно села на пол и потёрла рукой лодыжку — на ней до сих пор оставалась багровая рана от выстрела из пистолета. А ведь раньше я не знала, как могут делать больно эти блестящие металлические штучки... Я даже примерно понимаю, когда они начинают работать: вроде сначала грозный окрик, потом щелчок, за ним — слепящая глаза вспышка, затем грохот, а уж потом только резкая боль, заставляющая рыдать во весь голос, не сдерживаясь. Но я почему-то боялась пистолета, только если он был в руках Сакамото-сан: пока она не выхватит его, остальные будут просто кричать на меня и таскать за волосы. Эта девушка, похоже, не старше меня, а все её слушаются. От громкого, всегда озлобленного голоса Сакамото-сан я каждый раз вздрагивала и сидела как на иголках, в мучительном ожидании, когда меня заберут в зал для опытов. Я уже заучила раз и навсегда: если ругаются, значит, ты что-то делаешь не так, и надо быстренько всё поправить, только сначала догадаться, что именно «их» не устраивает. Я всех сотрудников этой лаборатории называла «они», не делая между ними никаких различий. Даже как-то не казалось правдой то, что «они» бывают добрыми и любящими. Может, конечно, это я плохо понимаю, что происходит вокруг... Грустно... Эта пустая мрачная камера всегда давит на меня, напоминая, что «они» где-то поблизости. Я заперта в ней с самого рождения и даже не знаю, есть ли у меня родители. Скорее всего, их никогда и не было, иначе бы я здесь не находилась. Тогда откуда у меня брат? Я никак не могла этого понять. Почему тогда я живу не с ним, а в этом жутком месте? Честно говоря, я никогда не считала лабораторию своим настоящим домом. Мне казалось, что я обязательно уйду отсюда, что я здесь по ошибке. И вот моя мечта сбылась! Надо будет спросить у брата, кто мои родители и почему он раньше не приходил за мной... В сердце что-то сладко потянуло от счастья. Значит, «они» бывают и другими. «Они» не все злые и жестокие, а есть и добрые, как мой брат, которые улыбаются, у которых ласковый и приятный голос. Хорошо, если он не обманет (а он не обманет, я это чувствовала). Злые «они» уже прострелили мне ноги, когда я пыталась сбежать, и теперь я передвигалась с большим трудом и то только с посторонней помощью. Надеюсь, брата это не отпугнёт и не рассмешит. Да и вообще я с младенчества очень слабая, у меня почти парализована правая рука, и я ей едва двигаю. Она меня не слушается, как и то, что сотрудники лаборатории и Сакамото-сан называют векторами... Векторы... Я совсем задумалась и уставилась в потолок: иногда он, массивный и железный, заставлял меня раздумывать о многих вещах. Почему я не могу вызвать их самостоятельно? Больше всего я боялась, когда Сакамото-сан отдавала приказ «вытащить» из меня эти самые векторы (так она сама выражалась). Тогда мои руки и ноги подключали к проводам какой-то странной механической машины, которую называли «Ди-Адвансэд», а затем меня начинало сильно бить током - его мощные разряды пробегали по всему моему телу, проникали в каждую его клеточку. Как из-за моей спины протягиваются векторы, я уже не видела, потому что всегда теряла сознание от адской боли. Приходила в себя только в этой холодной камере на полу, а потом всё начиналось заново: тяжёлые торопливые шаги, резкий голос Сакамото-сан, противный, режущий слух скрежет железной двери и грубые руки охранников, волочащие меня по коридору как мешок с мукой. Неужели же больше не будет всего этого ужаса? И всё-таки, где мой настоящий дом? Я слышала, что дом — это то, где ты прожил всю свою жизнь, где родился, это место, ставшее для тебя единственной обителью, которое ты любишь больше всех других мест на свете. Я родилась здесь — так мне сказали сотрудники. Но ведь я ненавижу это место! Я боюсь людей, которые меня окружают, боюсь, очень боюсь! Это место никак не может быть моим домом! Я совсем запуталась, и теперь мои мысли нестройно крутились вокруг молодого Ямада-сан. Когда же он придёт за мной? А живёт ли с ним кто-нибудь ещё? Наверняка живёт — такой добрый и отзывчивый человек просто не может быть один. Мне очень хотелось познакомиться со всеми его домочадцами и стать полноправным членом семьи Ямада, её самым верным другом. Я даже не думала о том, как они меня примут: почему-то казалось, что раз судьба улыбнулась мне, жалкому силпелиту из лаборатории, то улыбнётся ещё раз, и ещё, и ещё... Внезапно послышался тот самый скрежет двери, который я за двадцать лет уже научилась хорошо распознавать. Вне себя от обуявшего всю мою сущность страха, я отползла подальше в угол и заслонила лицо волосами, боясь даже взглянуть на того, кто пришёл. «Как трусливая собачонка», — вдруг пронеслось у меня в голове, и мне почему-то стало очень стыдно, хотя я раньше никогда не стыдилась своих страхов. В дверном проёме показалась высокая худощавая фигура Сакамото-сан с каким-то свёртком в руках. Одета она была, как обычно, в строгий чёрный пиджак, белоснежную блузку, тёмный мужской галстук, завязанный вручную, и чёрную юбку-карандаш. Я уже привыкла к имиджу Сакамото-сан и научилась не заострять на нём внимание, но этот её излюбленный чёрный цвет всегда пугал меня, а её делал поразительно похожей на тощего мрачного стервятника. За ремешок на её юбке был заткнут пистолет, и я инстинктивно вжалась ещё глубже в стену. — Двадцать Пятая, на выход! — скомандовала Сакамото-сан и прищурилась, глядя, как я неуклюже выползаю из своего угла и с трудом поднимаюсь, царапая ногтями стену. — За тобой пришли. — Ямада-сан... — прошептала я и едва не шлёпнулась снова на пол: и без того слабые ноги иногда не хотели меня слушаться. — А кто за тобой ещё может прийти, как не этот слюнтяй Ямада? — презрительно фыркнула Сакамото-сан, и даже стёкла её очков, как мне показалось, неодобрительно сверкнули. — Он ещё не знает, что значит вытащить диклониуса из лаборатории... Это всё равно что добровольно выпустить нераскаявшегося убийцу на свободу... В её голосе сквозила какая-то жёсткость и злоба, впрочем, ей и присущая. Я всегда была невероятно чутка к настроению, поведению и характеру людей и понимала, когда Сакамото-сан просто не в духе, а когда по-настоящему рвёт и мечет. В кармане Сакамото-сан настойчиво зазвонил мобильный телефон, но она не отвечала на звонок, задумавшись о чём-то. Только когда мелодия резко прервалась и зазвучала снова, она нехотя вынула мобильник из кармана пиджака и приставила его к уху. В трубке послышался голос Ямада-старшего: кажется, он о чём-то спрашивал свою собеседницу. — О да, Ямада-сан! Конечно! — каменное лицо начальницы охраны просветлело, а голос стал каким-то необычайно мелким и даже весёлым, как у девочки. — Сейчас Двадцать Пятая выйдет, я лично прослежу за этим и сопровожу её к Вашей машине. Можете ни о чём не беспокоиться! Да уж, Сакамото-сан всегда была отличной актрисой и могла превращаться из злобной дамочки со стальными нервами в щебечущую вертушку, если того требовали обстоятельства. А ведь в обычное время она командовала всеми как хотела и даже получила от конвоиров справедливую кличку «Тюремщица». Да-да, именно кличку, а не прозвище: эту девушку здесь уважали так, будто это она была здесь директором, не меньше, чем покойного Какудзаву, на которого молились просто, но вместе с тем и ненавидели лютой ненавистью и мечтали, чтобы её поскорее уволили. Но начальство было довольно Сакамото-сан, а сама она оставлять нажитое место не собиралась, поэтому сотрудники, скорее всего, никогда не дождутся её отставки. А мы, силпелиты, просто боялись её. Никакими словами нельзя описать, какой ужас наводила на нас «Тюремщица». Мы, словно животные, прятались по своим углам и даже старались не дышать, если замечали вдали её чёрный пиджак. Стоило ей появиться у камеры одного силпелита, как остальные начинали дрожать от ужаса: как диклониус, я чувствовала подобных мне даже за милю, не только их эмоции, но и действия. Так заключённые боятся тюремщиков, которые расхаживают возле камер с суровыми каменными лицами, не предвещающими ничего хорошего... — Вот, — Сакамото-сан бросила мне свёрток. — Это одежда. Надеюсь, ты не настолько глупа, чтобы не догадаться, как надевается платье и обуваются туфли. — А можно ... — начала я. — Нет, в чём мать родила ты за ворота не выйдешь, — грубо отрезала Сакамото-сан. — Так что давай там поживее и не копайся. Автомобиль долго ждать не будет. Я тяжело вздохнула и принялась осторожно разворачивать свёрток непослушными пальцами. Ну ничего... Скоро я уйду навсегда из этого ада... И не увижу больше Сакамото-сан... Не услышу её злобных приказов... Ничего...