Последняя песня Норико

Вот и кончился самый насыщенный день в моей жизни. Я лежал в кровати и, закинув руки за голову, внимательно смотрел в потолок. Наша неуклюжая Ран снова уронила кастрюлю с кипятком, и её грохот разбудил меня. Отец отчитал её по полной программе, доведя бедную девушку до слёз, смачно выругался каким-то грязным словцом, которое я плохо расслышал, и ушёл досыпать дальше, хлопнув дверью. Больше он не выходил - значит, спит. А вот ко мне сон так и не вернулся... Тишина... Она всегда царит в нашем особняке, лишь изредка прерываясь руганью отца, но ночью постоянно кажется, что здесь всё вымерло. Возле моего окна растёт сакура. Помнится, семь лет назад я посадил её вместе с Мегуми... Тогда это было тощенькое слабенькое деревце, а теперь оно поминутно стучит в стекло длинной веткой, хотя раньше даже не дотягивалось до окна. Её беспощадно бьют холодные дождевые капли, рвёт ветер, и слышно, как моя сакура поскрипывает и будто стонет. Завтра утром в траве опять будут валяться сломанные ветки. От этого скрипа мне каждый раз становится не по себе, но я знаю: это ещё не конец. Всё равно моё деревце не сломается и будет радовать нашу семью своим ежегодным цветением. Я кашлянул, протянул руку к тумбочке и, взяв часы, посмотрел на циферблат: ещё рано, только четыре часа утра. Сегодня у меня выходной, так что могу поспать подольше. Хотя сон всё равно не идёт... Что за смысл валяться без толку и изучать потолок? Я натянул футболку и джинсы, обулся и раскрыл настежь окно, усевшись возле него на табуретке. В лицо мне сразу же дунул свежий ледяной ветер. Я просто обожал дождь: звуки часто падающих и стекающих по крыше капель всегда успокаивали меня, иногда даже убаюкивали. А ещё во время дождя очень мало прохожих и нет такой надоедливой суеты, какую я привык наблюдать в жаркую сухую погоду. Вот по мосту торопливо бежит молоденькая хрупкая девушка в куртке. Ветер треплет её длинные тёмные волосы, а зонтика у неё нет, и она тщетно закрывает голову руками. Бедняжка... По-моему, чем-то похожа на Норико: такая же вечно напуганная и озирающаяся по сторонам в поисках защиты. Норико... Я нервно щёлкнул зажигалкой и закурил, выпуская сизое облачко дыма в раскрытое окно. Почему-то я до сих пор переживал, что отец так агрессивно отнёсся к ней. Казалось бы, меня это никак не должно касаться, ведь я почти не знаю эту девушку, а следовательно, и переживать за неё не должен. Но Норико я не мог обидеть или обмануть, был не в силах сказать ей что-то плохое. Почему-то очень хотелось оберегать её от любого зла, царящего в этом мире, делать всё, чтобы она была счастлива, стать для неё добрым волшебником, исполняющим мечты. С первой же секунды я понял, что Норико не место в том аду, в котором она провела всю свою жизнь, поэтому даже отец, к мнению которого я всегда прислушивался, не смог меня отговорить. Мне нравился звонкий детский голосок сестрёнки, её наивная открытая улыбка, вечное смущение по поводу и без повода, милые, широко раскрытые, постоянно удивлённые глаза. Видно, не мне одному: вопреки моим ожиданиям, Ран и Мегуми приняли Норико как родную, хотя, наверное, только я знал, каково было Мегуми удержаться и не разглядывать её рожки. А Ран добровольно вызвалась показать сестричке дом и рассказать ей о традициях, царивших в нашей маленькой, но дружной семье. Особенно меня радовало то, что Норико и Акеми быстро нашли общий язык. Больше всего я, конечно, боялся за Акеми: девушкой она была хоть и доброй, но строптивой и непредсказуемой, к тому же вполне могла приревновать меня к сестре. Но всё обошлось, и я был несказанно рад этому, будто это не Норико, а меня самого приняли в новую семью. «Нет, Акихиро Ямада. Сознайся, что ты не просто так радуешься как ребёнок. Просто хочешь искупить свою вину перед Минори, которая погибла как раз по твоей вине. Да? Думаешь, что Норико теперь будет у тебя под крылышком? Может, оно и так, но вот малютку Минори тебе уж точно не забыть. В её гибели виноват ты. Один только ты. Так что не пытайся казаться Норико ходячей добродетелью». — Нет! — вскрикнул я, сжав голову руками и даже не боясь, что кто-то услышит. — Это была глупая случайность! Моей вины тут нет! «Ложь, Акихиро Ямада. Мерзкая и противная. Ты не можешь врать ни мне, ни тем более себе. Ты не выносишь ложь, но лжёшь сам. Правильно ли это?» — Я сам знаю! Хорошо, я признаю: это был только мой грех. Но зачем ты мучаешь меня спустя столько лет? Тебе это доставляет удовольствие? Мои руки задрожали, и я почувствовал, как по моим щекам градом катятся слёзы, хотя обычно я никогда не плачу, сдерживаюсь. В последний раз я слышал свой внутренний голос в день похорон Минори. Тогда я тоже откупился глупыми словами «это была случайность», и, как думал, навсегда. Но внутренний голос пришёл снова, спустя два года, и теперь старается посеять в моём сердце чувство вины. Зачем? Я уже и так чувствую эту самую вину. Но почему, почему всё это произошло именно со мной? Восемнадцатая снова встала перед моими глазами как живая. Маленькая пятилетняя девочка с огромным плюшевым голубым зайцем в руках - моим подарком, утирающая слёзы окровавленным кулачком... «Мне больно, добрый дядя... Спаси меня, мне страшно...» И я снова вспомнил тот ужас двухлетней давности, от которого тщетно пытался избавиться...

***

Это случилось два года назад, когда я только поступил на работу в лабораторию Саппоро. Я был обыкновенным вчерашним студентом, недавно вступившим во взрослую, по моим понятиям, жизнь. Теперь я был вольной птицей, мог больше не зависеть от отца и его денег. Хотелось зарабатывать самому, желательно побольше, стать самостоятельным, позволять себе всё, что только пожелает моя молодая душа. Но кто возьмёт на нормальную приличную должность парня без опыта работы? Я не унывал. Подрабатывал и грузчиком, и разносчиком пиццы, и продавцом мороженого в небольшом ларьке. Таким образом мне удалось скопить немного денег и переехать из общежития на съёмную квартиру. Но, по правде говоря, хотелось чего-то большего, чем доставка пиццы и продажа мороженого детишкам и влюблённым парочкам. Я всю жизнь мечтал стать великим учёным, как мой отец, потому и пошёл по его стопам. И вот однажды на моё заявление на работу в одной из лабораторий ответили и пригласили меня на собеседование. Нельзя и слов подобрать, чтобы описать, как же я был счастлив! Всю ночь меня мучило нетерпение, а утром я чуть свет ринулся в лабораторию, в спешке чуть не забыв документы. Собеседование проводил сам директор Хирано - пожилой седеющий мужчина с морщинистым суровым лицом. Говорил он со мной вежливо и серьёзно, как с опытным сотрудником, глядя мне прямо в глаза, но подчеркнуто холодно и даже немного требовательно. Перед ним я испытывал какую-то непонятную робость и смущение, боялся, что меня не возьмут, а посмотрят-посмотрят и укажут на дверь. Но, к счастью, все обошлось. Директор Хирано сказал, что ему нравится моё рвение к работе, мой потенциал и амбиции и сообщил, что с сегодняшнего дня я принят на работу. Его младшая дочь Акеми вызвалась провести мне обзорную экскурсию по лаборатории, чтобы ознакомить с правилами и порядками этого места. Улыбчивая красивая девушка мне сразу понравилась, и мы с удовольствием говорили с ней о работе, а затем и о разных пустяках. Расставались мы неохотно, и я пригласил Акеми погулять в парке на выходных. Она улыбнулась и ответила на мое предложение согласием, чему я был несказанно рад. Странно, но такого счастья до этого я не испытывал. Даже на работу ходить стало ещё интересней - ведь я точно знал, что снова увижу Акеми, и она будет все так же мило улыбаться мне, протягивать руку в знак приветствия, а ее глаза снова будут смотреть на меня с радостью и нежностью. Но все оказалось совсем не так, как я представлял. И отец, и директор Хирано описывали мне силпелитов, с которыми мне предстояло работать, как бешеных животных, которых надо держать на коротком поводке, на цепочке, злобных и страшных. — Тем, что находятся в этой лаборатории, на самом деле сказочно повезло: их хотя бы не пристрелили и не усыпили, — говорил мне директор Хирано. Может, он и был по-своему прав... Но я не мог спокойно проходить мимо камер: отовсюду на меня смотрели детские невинные глаза, наполненные слезами, болью и отчаянием. Это были маленькие дети, одни девочки... Как их вообще можно считать убийцами? Кто придумал этот глупый предрассудок? А уж от жутких опытов над силпелитами у меня вообще чуть не останавливалось сердце. Возможно, я слишком слабонервный человек, неженка, но ведь я не знал, что правда окажется настолько неприятной! Конечно, я не подавал виду, что мне все это противно, и продолжал, скрепя сердце, включать прибор, стреляющий по подопытным пулями, но ночами буквально сходил с ума, ворочаясь в постели и мысленно пытаясь отогнать от себя образы раненых детей и их жалобные, слабые крики о помощи. Иногда мне казалось, что утром я больше не проснусь, умру. Но вот каждый раз за окном брезжил рассвет, я одевался, умывался, завтракал, наскоро прощался с престарелой хозяйкой квартиры и шел на работу. Все как всегда, ничего нового... Но сколько это, чёрт возьми, могло продолжаться? Были, конечно, в лаборатории и силпелиты с поистине маниакальной тягой к насилию. Таких особей специально оставляли в живых, намереваясь сделать из них машины для убийства. Слишком «добреньких» и «мягкотелых», как выражался директор Хирано, попросту убивали без суда и следствия, а тела затем увозили в грузовике в неизвестном направлении. Самым жестоким и опасным силпелитом здесь считалась пятилетняя Восемнадцатая — маленькая худенькая девочка с длинными прямыми волосами нежно-розового цвета и большими блестящими серыми глазами. У неё было всего два вектора, но зато каждый длиной по двенадцать метров. Восемнадцатую очень редко выпускали на испытания, а если и выпускали, то только в специальном шлеме-глушителе - он снижал радиус поражения векторов до пяти метров. Директор Хирано предупреждал меня, что Восемнадцатая обожает убивать и видеть реки крови для неё сплошное удовольствие, поэтому я не должен был даже близко находиться возле ее камеры (Восемнадцатую содержали в особом карцере с невероятно высоким потолком и за четырьмя дверями, чтобы она не вздумала сбежать). Мой друг Хироши Моримото, тоже сотрудник лаборатории, говорил, что девочку доставила сюда группа захвата: малышка устроила резню в детском садике, а голову воспитательницы заботливо спрятала под подушку. Когда ее пытались схватить, она убила нескольких полицейских, отрезав им векторами голову, и сбежала в неизвестном направлении. Нашли ее только ближе к вечеру в какой-то тёмной подворотне, усыпили и привезли в лабораторию в железном контейнере. С тех пор к Восемнадцатой относились настороженно и держались от неё на почтительном расстоянии. Но только не я. Эта девочка привлекла моё внимание с первых же дней, когда я увидел ее на испытаниях, своим недетским серьёзным взглядом, пронизывающим до глубины души. Ее настоящего имени я не знал, но мысленно называл ее Минори, и, надо сказать, девочке тоже очень понравилось это имя, она теперь откликалась только на него. Мы с Минори стали настоящими друзьями. Иногда, тайком от администрации, Хироши открывал ее карцер, и я выводил девочку ненадолго погулять. Больше всего ей нравилось бывать в зоопарке. При виде жирафов и слонов ее охватывал бурный восторг, и с криком: «Дядя, дядя, смотри! Большие зверюшки!» она за руку волочила меня к вольерам. От диковинных животных ее было не оторвать, она не хотела уходить, пока не посмотрит, как сторож будет кормить обезьянку или тигра. Минори обожала животных до глубины души и в будущем мечтала стать ветеринаром, «чтобы зверюшки не плакали, когда у них болит лапка или головка». Даже как-то и не верилось, что эта девочка - убийца. У меня не хватало духу спросить ее об этом, но Минори вскоре сама дала мне ответ на мой немой вопрос. — Ребята меня обижали, дядя, — однажды доверительно сказала она, принимая из моих рук стаканчик сливочного мороженого. — Ты ведь про это все время хочешь меня спросить? Я замялся, не зная, что ей ответить, а она тем временем продолжала: — Они смеялись над моими рогами и обзывали меня «животным». Таскали меня за волосы и заставляли ползать на четвереньках, возя за собой игрушечную тележку: ведь я же для них была «коровой», «зверюшкой», а буйволы и лошади как раз и возят поклажу. На это они только и годны. Да уж, смышленая не по годам была девочка. — Только нашу воспитательницу я любила. Она была добрая и весёлая, всегда хорошо ко мне относилась и делала мне красивые прически. Но она никогда не вмешивалась, если ребята били меня. Боялась, наверное: ведь они же все были дети богатых родителей... А у меня не было ни папы, ни мамы. Воспитательница говорила, что они бросили меня, подкинув в корзине для овощей к порогу детского садика. А почему? Потому что у меня рога и из-за этого я не похожа на других девочек? — Перестань, Минори, — я попытался было её утешить. — Ты сама должна знать, что это не так. Ты не похожа на других, но это не значит, что ты уродина! Просто немного не такая... Непривычная, как я это называю. — А для всех я была как раз жалкой рогатой уродиной, — грустно сказала Минори, опустив голову. — И мне было очень больно и обидно осознавать, что только из-за моих рогов со мной никто не хочет дружить. Но я ещё пыталась с кем-то подружиться... И однажды так вышло, что мальчик, который мне всегда нравился, просто рассмеялся мне в лицо, — она жалобно всхлипнула и шмыгнула носом. — Сунул мне мой рисунок, который я нарисовала для него, и сказал: «И ты что, думала, что я захочу дружить с такой уродиной? Да ты бы на рога свои сначала в зеркало посмотрела!». И остальные ребята тоже начали смеяться и показывать на меня пальцем. Это было последней каплей, дядя... А когда воспитательница накричала на меня, пытаясь остановить, и шлёпнула, ей оторвало голову какими-то руками, которые тянулись у меня из спины... Но тебя я никогда не убью, дядя. Минори крепко обняла меня и ткнулась лицом в мой пиджак, всё время всхлипывая. И именно в тот день я поклялся и ей, и себе, что заберу её с собой и заменю ей родителей, отказавшихся от неё. Я прекрасно понимал, что такого опасного силпелита мне никто не отдаст, но стоило попытаться... После того разговора Минори прониклась ко мне ещё большим доверием. Мы вместе придумали дату её дня рождения и отметили его; я подарил девочке огромного плюшевого зайца, и она теперь целыми днями сидела с ним в обнимку, даже на испытания пыталась тащить его с собой, уверяя сотрудников, что «зайчику без неё будет скучно, и он обидится». Я покупал ей игрушки, конфеты и нарядные платьица, а сам тем временем пытался уговорить администрацию освободить Номер Восемнадцать. Из-за этого у меня был очень неприятный разговор с директором Хирано, но сдаваться я не собирался. Как я мог обмануть ребёнка, который доверял только мне одному? Но мечте не суждено было сбыться. Однажды, в очередной раз придя на работу и не забыв прихватить новую куклу для Минори, я случайно натолкнулся на труп Хироши в коридоре: у него была оторвана нижняя часть туловища, а правая рука валялась где-то под дверью. Он был уже мёртв. Почему-то мне на ум сразу пришло, что виновата во всём Минори: остальные силпелиты никого не могли убить, а стиль убийства был явно Восемнадцатой. Выронив куклу, я поспешил в камеру Минори. Хорошо, что я успел. Вокруг уже беспорядочно валялись трупы сотрудников в луже крови, а Акеми и ещё трое охранников сдерживали Минори: она вырывалась и что-то кричала. — Дядечка! Я же говорила, он придёт! Я говорила! — вскрикнула она и бросилась ко мне, но Акеми выстрелила, и Минори, завизжав, упала вниз лицом, а пол под ней окрасился кровью: Акеми прострелила ей плечо. — Акеми, не смей! Не стреляй! — я схватил её за руку, и она промахнулась, попав куда-то в стену. — Добрый дядя, мне больно... Спаси меня, мне страшно... — жалобно пискнула Минори. — Я ведь просто хотела тебя поскорее увидеть... Разве это запрещено? Глухой выстрел, громкий, отрывистый и как будто удивлённый вскрик - и теперь я видел лишь маленький труп Минори с открытыми глазами и простреленной насквозь головой. Акеми выронила пистолет, медленно сползла по стене и глухо зарыдала, а у меня всё поплыло перед глазами, и я потерял сознание, даже не успев увидеть убийцу. Минори... Минори... Бедная моя несостоявшаяся дочка... Зачем же ты так торопилась сбежать отсюда и увидеть меня... Ведь я бы всё равно пришёл, Минори... Зачем...

***

Прошло уже два года, а я до сих пор не могу забыть маленького силпелита, мечтавшего стать ветеринаром. Слишком сильна была та боль от её смерти, она раздирала моё сердце на кровоточащие куски. Именно поэтому я и уволился из той лаборатории и уехал домой, проработав там два года и не выдержав: я чувствовал себя кругом виноватым, мне повсюду мерещилась Минори, я видел её в каждом ребёнке, в каждом случайном прохожем. Акеми не оставила меня одного, и мы уехали вместе. Лучше уж просто забыть, что когда-то у меня был такой маленький смешной дружок, как Минори, не терзать себя, иначе я снова сорвусь и не выдержу. Но её могила в Саппоро, собственноручно устроенная мной, могила, на которую я больше не приезжаю, до сих пор стоит у меня перед глазами как напоминание о человеческой жестокости и моей ошибке. Могила с её настоящим именем, которое я узнал намного позже от Акеми — Аои Исихара...