Ряд №10 / Aisle 10

— Что делаете? — спросил он, подавляя зевок. — Завтракаем, — ответил я. — Это у вас так пахнет? — Я приготовил много овсянки, там на плите еще осталось. Я подумал, что будет нормально… Токен улыбнулся и поблагодарил Твика, заверив его, что все более чем нормально, а потом направился к плите. — Ты рано встал, — небрежно сказал я, поднимаясь, чтобы поставить тарелку в раковину. — Ну, сейчас где-то полдевятого. Я всегда встаю в это время, ничего не могу с этим поделать. К тому же, Клайд двинул мне по лицу, так что уснуть я уже не мог. Я застыл. — Ты сказал, полдевятого? Он собирался было ответить утвердительно, но это был риторический вопрос, я уже метнулся вон из кухни в гостиную. Наша крепость развалилась, и Клайд дрых в ней посреди подушек и одеял. Я кинулся к нему и начал остервенело его тормошить. — Просыпайся, ты, ленивая дубина! Он лишь слабо вздрогнул. Я вытащил подушку у него из-под башки (которая рухнула на пол с громким гулом) и принялся его дубасить. — Господи, ну проснулся я, проснулся, что тебе надо? — взвизгнул Клайд, прикрывая лицо и сворачиваясь клубком, чтоб защититься от моих атак. Моя рука замерла в воздухе, держа подушку на отлете. — Мне надо, чтобы ты отвез меня домой. Клайд громко зевнул, потирая глаза, и взглянул на часы. — Сейчас полдевятого. — Я знаю. Поэтому мне и надо спешить. — Что? — Мои предки меня убьют. Он снова зевнул и потянулся, сонно посматривая на меня. — Чел, я сейчас даже на ноги не встану. — Ладно, давай мне ключи. Я сам поеду. — Тебе нельзя водить. — Я лучше убьюсь где-нибудь на повороте, чем встречусь со своими родаками, когда они бесятся. — Уф, Боже, ну ладно, ладно, я отвезу тебя, дай собраться. Я знал, что это сработает. Клайд чувствовал себя немного виноватым, был слишком привязан к своей машине и не сомневался (вполне обоснованно), что я так бы все и сделал. Сборы заняли всего минуты три, потому что я постоянно подгонял его. Закинув сумки на плечо, мы быстро пошли к выходу. — Вы куда? — спросил Токен, показавшись из кухни. Твик тоже выглядывал у него из-за плеча. — Нет времени болтать, мне нужно домой. — Ты оставишь меня здесь? — воскликнул Твик. Когда он это сказал, мы были уже в дверях, и я остановился так резко, что Клайд налетел на меня и чуть не сел на пол. Я быстро взвесил все «за» и «против», расставляя приоритеты: быть зверски убитым за опоздание или как же мне все-таки нравится Твик. — Соберешься за две минуты? Вместо ответа он взвизгнул, с грохотом уронил тарелки в раковину (Токен только успел сказать, что сам все вымоет) и кинулся за своими вещами. К счастью для меня, Твик долго не копался и уложился в рекордные тридцать секунд. Мы попрощались с Токеном, уселись в машину и вырулили на дорогу. В отличие от тачки Токена, у нее было четыре дверцы. Я раз тридцать предложил Твику занять мое переднее сиденье, но не особо расстроился, когда он настоял на своем и сел сзади. Клайд издал жалобный звук, и до меня сначала не дошло, почему — ровно до того момента, пока из колонок не заорала Леди Гага. — Клайд. — Что? — язвительно сказал он и слегка надулся. — Твику нравится Леди Гага. Мы вчера слушали. Я взглянул в зеркало заднего вида: Твик смотрел в окно, подперев щеку кулаком, и, видимо, не слышал ни слова из того, что мы говорили, не говоря уж о том, какая играла музыка. — Да ему пофиг, — сказал я. — Да ну? Он все песни знал на память! Пританцовывал и все такое. Мы шикарно повеселились. Эту картину я был бы готов созерцать всю поездку. Но было непохоже, что она воплотится в жизнь, поэтому я просто взял и вырубил музыку, несмотря на протесты Клайда. Абсолютная тишина меня устраивала полностью, так что вопрос был исчерпан. По тому, каким куском дерьма была эта машина, можно было прекрасно судить о зарплате Клайда в магазинчике Томпсона и о неохоте его отца, владельца обувного магазина средней руки, вкладываться в эту рухлядь. Во-первых, она проигрывала только кассеты. Да, она была настолько старая. Я уверен, что отец купил ее Клайду, только чтобы тот от него отстал, и теперь Клайд был вынужден сидеть перед компом с включенным на запись старым магнитофоном, чтобы потом слушать в машине свою любимую музыку. Во-вторых, переключатель на магнитоле сломался несколько месяцев назад. Теперь она проигрывала только те радиостанции, которые Клайд настроил заранее, и все это были его радиостанции. Это были две проблемы с музыкой, я уж не говорю про все остальные: например, что она постоянно глохла, или про дыры в обивке, или что требовалось крутить ручку, чтобы открыть окно (а два окна вообще не открывались). Вдобавок при движении в гору она начинала так тарахтеть, будто собиралась издохнуть прямо сейчас. Не знаю, почему Клайд так носится с этим старьем, но он ее любит. Он даже дал ей имя. Бонни, если точнее. Так мы и сидели всю дорогу в тишине, и только Клайд продолжал ворчать. Твик ничего не говорил. Почему, я понял, только когда мы подъехали к дому, и я обернулся, чтобы попрощаться с ним. Тихо посапывая, согнувшись и положив голову на руки, Твик спал. Он выглядел так же спокойно, как и этой ночью, — разве что нос иногда подрагивал да пальцы сжимались. — Не парься, вчера он тоже это проделал, — объяснил Клайд, заметив, что я стою и таращусь на него. — Он с утра две кружки кофе выпил. — Он мне сказал, что в машине засыпает без проблем. Даже после кофе. Когда мое разглядывание затянулось настолько, что уже напоминало не просто болезненное любопытство, а что-то реально стремное, я с трудом оторвал взгляд. Схватив сумку, я помахал Клайду рукой и направился к дому. Когда я переступил порог, на часах было почти девять. Если учесть, во сколько мы обычно выезжаем (примерно в 11), сколько времени занимают у моих домашних сборы в церковь (от получаса до часа), тот факт, что у нас с сестрой одна ванная на двоих и нужно успеть принять душ до того, как она переведет всю горячую воду, то у меня в запасе было приблизительно сорок пять минут, чтобы рухнуть на кровать и моментально отключиться. Так я и сделал. Признаюсь, это были самые славные сорок пять минут в моей жизни, и тем мучительнее было пробуждение. Я бы, наверное, и дальше спал, если бы отец не начал колотить шваброй в потолок. Через несколько минут я каким-то чудом смог совладать с собой и дотащиться до ванной, но в итоге снова уснул прямо под душем и очнулся только тогда, когда Руби уже ломилась в дверь. Я надеялся, что когда оденусь, то еще на несколько минут смогу присесть и закрыть глаза, но не тут-то было. — Ты же не собираешься идти в этом в церковь, да? — вздернув бровь, спросила мама, когда я пытался незаметно проскользнуть в кухню. Я оглядел себя: на мне были самые обычные вещи, которые я ношу всегда. — А что? Она неодобрительно поморщилась. — Выглядишь, как охламон. — Мам, это просто джинсы и рубашка. — А где твоя красивая одежда для церкви? — В стирке. Я бросил ее туда перед тем, как завалиться на кровать. У меня только одна нарядная рубашка, и она была на мне прошлым вечером. Она нахмурилась. — Что она там делает? — Я… Что я мог сказать? Что пытался произвести впечатление на парня, в которого втюрился? Не знаю, что бы ее рассмешило больше — сам факт или то, в какого идиота я из-за этого превратился. Мама может быть довольно отзывчивой, когда нужно, но в таких ситуациях она реально становится похожа на чокнутую старшую сестру. Это был ад, когда она узнала, что я нравлюсь Ред. Она трепала меня за щеки и называла покорителем женских сердец, и ей просто повезло, что она моя мама — потому что в любом другом случае я бы не удержался от применения силы. Что бы ей соврать? Я не мог сказать, что был на свидании. Не мог притвориться, что забыл постирать — она бы сразу распознала ложь, потому что я очень аккуратен в таких делах. И другого повода, чтобы надевать эти вещи, кроме церкви, у меня не было. — Эээ, я дал ее поносить Клайду… на свидание. — Ты давал Клайду свой костюм? Он его не растянул? — Мм… надеюсь, нет. — Я думала, вы вчера были у Токена. — Да, так и было. На свидание он ходил несколько дней назад. — И сразу вернул костюм? — Да, я… — я съежился, — у меня не было времени его постирать. — Это очень непохоже на тебя, Крэйг. — Я был занят. К счастью, я умею врать с абсолютно непроницаемым лицом, потому что с каждым словом это звучало все тупее и тупее. — Ладно, не важно. Ты не можешь идти в таком виде. — Ты хочешь, чтобы я отправился в церковь голым? Я произведу фурор. — А как насчет того наряда, в котором ты был на… — Я не собираюсь надевать чертов смокинг ради одного часа в церкви! — Крэйг! — Ну мам, посмотри, это ведь мои самые лучшие джинсы! — Хмм… — протянула она, оглядев меня со всех сторон. — Ладно, джинсы подойдут, если ты дашь мне их отгладить. Я закатил глаза. — Как хочешь. — Но тебе придется сменить эту рубашку. У тебя в шкафу должно быть что-то подходящее. — Давай я просто не пойду в церковь и останусь стирать свои вещи. — Давай я просто посажу тебя под домашний арест на неделю. Я вздохнул. Не то чтобы я сильно стремился выходить из дому, но, когда мама меня наказывает, к ней присоединяется и отец, чтобы сделать наказание таким неприятным, как только возможно. Как в тот раз, когда он заставил меня пойти с Руби и со всей ее футбольной командой в «Чак-И-Чиз». — Секунду. Я кинулся вверх по лестнице. Когда я уже заворачивал на второй пролет, ведущий в мою комнату, меня поймал отец — он как раз выходил из коридора с парой ботинок в руке. — Ты что это нацепил, парень? Поздравляю, пап, ты миллионный человек, который спрашивает у меня это за последние 24 часа. — Это рубашка. — Она не для церкви. — Ну все, ладно, мы с мамой уже поговорили. — И что ты собираешься делать? — Я не знаю. Чего-нибудь получше у меня нет. — А. — «А», и все? Может, поможешь? «Помощь» и «мой отец» — понятия не очень совместимые, но, к моему удивлению, он поразмыслил и сказал: — Пойдем, посмотрим, что у меня есть. Я застонал. — Пап, без обид, но ты раз в сорок больше, чем я. То есть я, конечно, тоже не дохляк. У меня среднее телосложение, есть довольно приличные мускулы, но в общем — ничего особенного. А у отца такие плечи, что любой футболист позавидует, и пивной живот вдобавок. — Закрой рот и иди сюда, — и, прежде чем я успел возразить, он скрылся за дверью. Когда я вошел, отец уже рылся в шкафу. Наконец из самого дальнего угла он извлек пакет и сунул его мне. Я с опаской заглянул туда. В пакете была рубашка в тонкую полоску, галстук и еще что-то шерстяное. Я посмотрел на бирки: вещи были лишь самую малость мне великоваты. Размер почти совпадал, и я вполне мог их надеть. — Откуда у тебя… — Скажем так: я был не до конца честен, когда сказал твоему дяде Барту, какой размер ношу, — объяснил отец, издав нервный смешок. — Они с тетей Мэдди прислали мне это несколько лет назад на Рождество. Конечно, я не поместился в эти чертовы шмотки, так что, возможно, тебе они пригодятся больше. Я поблагодарил его и вернулся в свою комнату, чтобы переодеться. Первым делом я примерил рубашку: она оказалась впору. Потом завязал галстук. Выглядело довольно неплохо, но тут я увидел, что шерстяная вещь на самом дне пакета — это безрукавка в ромбики. Я никогда такие не носил и не собирался. Она выглядела, как билет в один конец до Задрот-Сити, так что я сложил ее обратно в пакет и направился к двери, чтобы показаться матери. Однако она нашла меня первой. Заглянув в комнату и увидев меня, она восторженно воскликнула: — О, Крэйг, тебе так идет! — Отлично, теперь мы можем идти? — А это что? К сожалению, мне не пришло в голову закрыть пакет, и, прежде чем я успел убрать его с глаз долой, она уже метнулась к нему и вытащила безрукавку. — Ты должен это примерить. — Нет. Мам, нет. — Надевай! Я бы не рискнул спорить с матерью, когда ей что-то прочно засело в голову. У нее отличный удар слева. В любом случае, она уже подобралась ко мне и, прежде чем я успел возразить, натянула безрукавку мне на голову, поэтому оставалось только подчиниться. Зря я посмотрелся в зеркало. Я выглядел так, словно собрался вступить в школьный шахматный клуб. Мама была другого мнения. Судя по всему, именно такого вида она и добивалась. — Ты такой милый! Только я собрался убедить ее в обратном, как она уже вышла из комнаты и через минуту вернулась с расческой в руках. Не знаю, почему я сразу не сообразил, что она собирается делать. Тем временем она уже сдернула с меня шапку и набросилась на мои волосы. Когда я снова необдуманно взглянул в зеркало, то увидел, что они, обычно слегка встрепанные, были… разделены пробором. Мама зачесала их на сторону и аккуратно пригладила. Я почувствовал себя полным дурачком. — Ты же не думаешь, что я выйду в таком виде на улицу? — спросил я, недоверчиво глядя на нее. — Я не думаю, я знаю. Я усмехнулся. — Пофиг. Все равно я надену шапку. — Эмм, нет. Не наденешь. — Ты издеваешься? — Твой наряд будет лучше смотреться без нее. — Я выгляжу, как задрот. — Ну, возможно, твой внешний вид наконец-то соответствует характеру, м? Такой комментарий от кого угодно неминуемо повлек бы за собой убийственный взгляд и жестокую расправу, но, повторюсь, это была моя мама. Я ничего не мог поделать. И все же, несмотря на ее слова, во мне оставалась призрачная надежда. Может, она просто шутила? Я понял, что все серьезно, когда мы уже подъезжали к церкви. Я в последний момент попытался привести в нормальный вид хотя бы волосы, но она тут же обернулась, словно у нее было какое-то шестое чувство, и снова сделала все по-своему. Не ожидал, что она захватит с собой расческу. Она всю дорогу пыталась убедить меня, что я выгляжу отлично, но от этого было мало толку, потому что и отец, и Руби совершенно не разделяли ее мнения. Первой реакцией отца, когда он меня увидел, были вытаращенные глаза и упавшая челюсть, но после сердитого взгляда мамы он только неодобрительно покачал головой. Он не из тех, кто любит споры, но я уверен, если бы ее не было рядом, то он нашел бы несколько слов, чтобы поставить под сомнение мою мужественность. Руби, которая использует любую возможность превратить мою жизнь в ад, прыснула, быстро сфотографировала меня на телефон и до самой церкви упражнялась в остроумии по поводу моего внешнего вида. Мама пыталась прекратить это, но я видел, как отец за рулем тихо посмеивался себе под нос, когда шутка выходила особенно удачной. Глядя на меня, можно решить, будто мне абсолютно пофиг, что другие обо мне говорят и думают. Так оно и есть. Мне реально плевать. В моей семье такие вещи происходят постоянно, и я давно уже научился совершенно невозмутимо взирать на окружающую меня тупость. Поэтому, благодаря моей непревзойденной способности притворяться глухим ко всему, что говорится вокруг, я стойко перенес поездку — только вздохнул пару раз. Даже когда мы пошли к своим местам (которые, как назло, были в самом центре), и я чувствовал, что на меня глазеет вся моя школа, я постоянно напоминал себе, что все равно большинства из них я не выношу и в понедельник просто лишний раз пошлю их куда следует. Что реально раздражало, так это понимание, что ты даешь людям причину себя разглядывать. Хоть мне и наплевать на их мнение, я все же предпочел бы выглядеть скучно и предсказуемо в своей обычной одежде. Я был сам на себя не похож, но, думаю, все же мама была права — мой внешний вид действительно в чем-то соответствовал моему характеру, а не похож на себя я был все две последние недели. Служба началась, и, как всегда, я почти сразу же отключился. Возможно, это произошло даже быстрее, чем обычно, потому что усталость одолевала меня. Мой взгляд блуждал, слова отца Макси и все остальные случайные звуки превратились в один сплошной белый шум. Вскоре мои веки отяжелели, и окружающее растаяло. Я летел куда-то и оказывался в разных местах далеко-далеко отсюда. В одну секунду я был на Луне, в другую — посреди леса. На какой-то момент я снова очутился в церкви, но вокруг не было ни души, а сама церковь была заброшенной, пыльной и сырой. Было ясно, что снаружи царит полная разруха и запустение, прямо как те, что пригрезились мне в школе в субботу. Наверное, это одна из моих самых любимых привычек — придя куда-нибудь, представлять, как бы это место выглядело во время зомби-апокалипсиса. Чем больше помещение, тем интереснее представлять. Где бы я прятался, что бы я делал, смог бы спастись или оказался бы в западне… Я уже давно решил, что в церкви я бы отсиживался в маленькой комнатушке на втором этаже, вооружившись винтовкой и отстреливаясь из окна. Так я дрейфовал между сном и явью, изредка улавливая обрывки проповеди, когда меня толкали локтем, чтобы я поднялся или встал на колени. В эти краткие моменты я замечал знакомые лица: семья Токена в третьем ряду слева, Клайд за два ряда от нас сгорбился над телефоном, Стэн, Картман и Кенни со своими семьями — в передних рядах. Мне до сих пор непонятно, кто их туда пустил, если они — зло в чистом виде. С наибольшей ясностью перед моим затуманенным взором предстал только один человек — думаю, вы уже догадались, кто. Я не замечал Твика, пока не прошел мимо него, возвращаясь на место после причастия. Он сидел в четырех рядах впереди нас, ближе к центру, подняв глаза на крест. У меня было слишком мало времени, чтобы рассмотреть его лицо, но точно могу сказать, что выглядел он усталым и серьезным. Он был один. Как только я его увидел, мои мысли уже были не в состоянии бесцельно блуждать, как раньше. Весь остаток проповеди я пялился на него: как он реагирует на происходящее, как поминутно хватается за волосы, в какой позе сидит (ссутулившись, а потом вдруг резко выпрямляясь, и я никак не успевал уловить, какие слова побуждали его это сделать). Я видел только его спину, но и этого хватило, чтобы занять меня до конца службы. Потом все одновременно поднялись и ринулись к выходу. Никогда не понимал этого нетерпения. Обычно после службы все начинают так бурно общаться друг с другом, болтая, смеясь и сплетничая, словно не виделись лет тридцать, хотя на самом деле все мы живем в этом убогом городишке и встречаемся каждый день. Это тупо, и я ненавижу задерживаться здесь еще и для этого. Когда моя семья встала с места, чтобы отправиться за своей порцией болтовни, я, не желая лишний раз позориться, пообещал догнать их через несколько минут. Отцу было все равно (вот так сюрприз), Руби искренне расстроилась, что не сможет высмеять мой дурацкий наряд перед всей толпой, а мама пристала с расспросами. Мне пришлось приложить все усилия, чтобы она оставила меня в покое, и даже соврать, что мне нужно еще помолиться. Наконец они убрались, и ко мне сразу же направились Токен с Клайдом, которые поглядывали на мой костюм и глумливо хихикали. Я показал средний палец обоим. — В церкви так делать нельзя! — запротестовал Клайд. — К тому же, это очень не идет хорошим маленьким мальчикам в безрукавочках, — добавил Токен с ухмылкой. — Да ну? — огрызнулся я. — Спорим, я отлично смотрелся бы на одной из ваших вечеринок для богатеньких, а, толстосум? — По крайней мере, я не похож на придурка. Токен имел полное право так сказать, потому что, сколько бы мы не подшучивали над его дорогими шмотками, выглядел в них он просто безупречно. Они отпустили еще несколько шуточек в духе «какого фаната математики ты избил, раздел и бросил?» или «ты в этом обычно играешь в гольф?». Наконец их запас остроумия истощился и они, смеясь, ушли. Очень быстро церковь опустела и воцарилась тишина. Сначала я рассматривал витражи на стенах, а потом окинул взглядом спокойный и безлюдный зал. Ну, почти безлюдный. В ту же секунду мои глаза остановились на фигуре в четырех рядах передо мной. Он все так же был там и смотрел на крест, правда, теперь не сидел, а стоял на коленях, сцепив руки перед собой. Я остался на месте и тихо наблюдал за ним. Через добрые десять минут он снова сел на свою скамью, безжизненно сгорбившись. Я немного поколебался, раздумывая, стоит ли мне подходить. Не знаю, почему вдруг это стало так важно, учитывая, что мы виделись всего пару часов назад. Наконец я решился. — Привет, — сказал я, садясь рядом с ним. Он резко повернулся. — Агх! Я не знал, что ты здесь! — Угу, я сидел там, — я показал за спину большим пальцем. Он кивнул, а потом оглядел меня так, словно видел впервые в жизни. Я неловко одернул безрукавку. — Не спрашивай. Я и так знаю, что выгляжу, как дебил. — Я не собирался ничего такого говорить! Ты хорошо выглядишь! Я иронически хмыкнул. — Это правда! И вчера ты хорошо выглядел тоже, — он неуверенно дотронулся до моей груди, мягко проведя пальцами по ткани. По мне пробежала дрожь, и, ни с того ни с сего, стук сердца начал отдаваться в ушах. — Симпатичная безрукавка. В ней ты выглядишь умным. Я приподнял бровь. — А без нее? Идиотом? Он с безмятежным видом пожал плечами. — А ты у нас типа умник, да? — Я пошутил! — засмеялся он. — Нет, серьезно. Мне нравится. Ты в ней такой милый. — Моя мама тоже так сказала. — Но это правда! — Это последнее слово, которым можно меня назвать. — Я просто мщу тебе за все те разы, когда ты сам называл меня так же — довольно незаслуженно, кстати. К тому же, это мило именно потому, что непохоже на тебя. — Сначала ты называешь меня идиотом, потом говоришь, что я милый только тогда, когда совершенно непохож на себя. Спасибо, что поднял самооценку. Он снова засмеялся. — Ты просто не умеешь принимать комплименты. — Такие комплименты не считаются. — Отлично! — он широким жестом прижал руки к груди. — Крэйг, ты умный и красивый всегда, но сегодня ты еще и прекрасно выглядишь. Ты это хотел услышать? — Ну, в этом определенно есть доля правды. В ответ он двинул меня локтем. Я отплатил ему тем же. — И вообще, что ты здесь все еще делаешь? — Я бы мог спросить у тебя то же самое. — Мои родители вдруг решили побыть дружелюбными, а я не хочу с ними идти. — Точно, ты же не любишь толпы. Мне было приятно, что он это знает. Твик немного помолчал, но сказал наконец: — Я просто сидел здесь и думал. — Было больше похоже, что ты молишься. — А если бы и так! — Никогда не думал, что ты религиозен. — Но ты же тоже сюда пришел. Я фыркнул. — Я просто не хочу быть убитым собственными предками за то, что не пошел с ними в церковь. Не то, чтобы я так уж верил в Бога. Он кивнул. — Ну, я тоже… Это вообще сложно. Я подтолкнул его плечом. — Медитация? — Это твой вопрос? — вдруг спросил он, улыбнувшись. — Эмм, да… — Твой единственный вопрос? И тут я вспомнил нашу утреннюю игру за завтраком и вздохнул. — Ладно, это мой единственный вопрос. Он сделал глубокий вдох, размышляя. — Я не слишком религиозен, но и совсем неверующим себя назвать тоже не могу. — О, ты же не думаешь, что это хотя бы немного понятнее, чем «все сложно»? Он пожал плечами. — Я рассуждаю теоретически. Есть куча разных вопросов, и невозможно, чтобы ко всем ответам вела одна и та же дорожка. Поэтому я не могу сказать с уверенностью, во что я верю, а во что нет. Всегда есть вероятность, что где-то ошибаешься, верно? Так что я не могу остановиться на чем-то одном. — И предпочитаешь сомневаться, приходя сюда. — Ну, типа того. Но я бывал не только здесь. Я был и в синагоге Кайла, и ходил с родителями в буддистский храм, когда жил в другом городе. Мы просто иногда ходим в такие места, когда нужно. — И сегодня было нужно? — Да. По крайней мере, мне. Вот я и пришел один, мои родители дома, — он вздохнул и снова поднял глаза на крест. — Я не отрицаю и не утверждаю, что Бог есть, но уж точно согласен, что какая-то высшая сила может существовать. И она слушает тебя, или хотя бы предполагается, что слушает, а я и так слишком много говорю сам с собой. Это хорошо — думать, что у тебя есть беспристрастный слушатель, который просто выслушает тебя, ничего не говоря и не осуждая. Даже если это и не по-настоящему. Как будто сбрасываешь с плеч груз и знаешь, что кто-то тебя услышал. — Груз? — Хорошая попытка, — усмехнулся он. — Ты и так получил слишком много информации на халяву. — Это были уточняющие вопросы, и про груз тоже. — Нет уж, извини. — Вот блин, а я-то думал, что прокатит. — Зря думал. — Да, да… Он задумался над своим вопросом. Его глаза сосредоточенно прищурились и наконец… — У тебя дома есть какие-нибудь скучные лампы? — Это как с тем вопросом про свитер? — Не отвечай вопросом на вопрос! — Ну, эмм, они все довольно скучные. — В каком смысле скучные? — Не знаю, чел, они просто светят, мы их купили в Волмарте, что еще ты хочешь услышать? Он произнес «хмм…» с таким видом, будто я сказал нечто из ряда вон выходящее. — А какие-нибудь необычные есть? — Ну, не знаю, считается ли это, но у меня есть одна лампа специально для киносъемки. Она позволяет регулировать яркость и вид освещения. — А еще? — Ну, у меня еще есть будильник в виде машинки, и, если нажать кнопку, зажгутся фары. — Прикольно. — Да, это крутой будильник. Ну что, вопрос с лампами мы решили? — Какое твое самое яркое воспоминание о нас? Так я и думал. Он сначала отвлек меня какой-то ерундой, а потом резко перешел к сложным вещам. — Надо подумать, — я подпер подбородок кулаком и, устремив взгляд в никуда, сосредоточился на воспоминаниях о Твике. Мои мысли сразу же заполнились картинами двух последних недель, и все они, до последней мелочи, были связаны с ним. Тогда я начал вспоминать начальную школу, особенно четвертый класс и раньше. На ум приходили какие-то обрывки, но ни в одном из них не было Твика. Мне вспомнились джунгли с гигантскими жуками, касатка в Денверском дельфинарии, долгие часы, потраченные на то, чтобы заставить соседских кошек и собак в дурацких шляпах спокойно сидеть перед камерой… В надежде, что это поможет, я обратился к нашим временам с Токеном и Клайдом — и передо мной промелькнули одинаковые розовые спортивные куртки, беготня в поисках Баттерса по городской ярмарке и то, как мы взбирались друг другу на плечи, чтобы посмотреть на людей с задницами вместо голов. Вдруг я вспомнил драку в третьем классе, и мне на ум сразу же стали приходить подробности того дня. Это было то, что нужно. — Ты сказал, что я ем дерьмо и что мне это нравится. — Я этого не говорил! Это Картман сказал, и ты это знаешь! — По крайней мере, я тогда так думал. Если честно, меня это скорее озадачило, чем взбесило. — А ты сказал, что у меня зубы кривые и что я мокрая курица! — Ну, я знаю, что ты не мокрая курица, но… — я осторожно оттянул большим пальцем уголок его рта, — …это одни из самых ровных и красивых зубов, что я видел. Скобки? — Ага. В восьмом классе. — О, у меня тоже такие были! Мы бы могли целоваться и зацепиться ими. Господи, зачем я это ляпнул. — Значит, это ты помнишь лучше всего? — спросил Твик быстро, наверное, чтобы замять неловкость. — То, как я надрал тебе задницу на площадке? — Ты имеешь в виду, как я тебе надрал задницу? — Я уже сказал, что имею в виду. — Ну, тогда у тебя это явно не самое отчетливое воспоминание. — Так и есть, но, может, ты хочешь повторить и убедиться? — Спасибо, я воздержусь. — Так я и думал. Мы несколько секунд помолчали. — Если ты так хочешь, чтоб я что-то вспомнил, может, сам мне скажешь? — Дождись своей очереди, тогда спрашивай. — Блин, Твик, почему от тебя так сложно добиться прямого ответа? — Очередь! Я вздохнул и потер правый висок. — Давай свой последний вопрос. — Все-таки, зачем именно ты в последнее время так наряжаешься? — Почему я не удивлен. — В смысле, ты… ходишь куда-то? Работаешь под прикрытием? Умираешь? — А если да, тебе было бы не все равно? — Конечно! Я откинулся на спинку скамейки. — Ну, можешь не беспокоиться, умирать я пока что не собираюсь. — Тогда что? — Ну, вообще, я надел все это только потому, что моя обычная одежда для церкви была на мне вчера. — И все равно непонятно, зачем. — Я уже говорил. — Ты сказал, что тебе просто захотелось хорошо выглядеть. — Это правда. — Нет, неправда. — Ладно, скажем, мне хотелось немного выделяться на общем фоне. — Тебе ведь даже никто не нравится, зачем тебе вообще об этом думать? Я уставился на крест над алтарем, чтобы не встречаться с ним взглядом. — Это не так. Мне нравится кое-кто, — я снова повернулся к нему. — Ты опять меня подловил, у тебя это отлично получается. — Я не думал… — Я не буду наряжаться только для того, чтобы окружающие мной любовались. — Ты так говоришь, будто никто на тебя и внимания не обратил. — На их мнение мне плевать. Он закатил глаза. — Ах да, точно. И, помолчав пару секунд, добавил: — Если это имеет значение, то лично я считаю, что ты выглядишь прекрасно. Правда, прическа у тебя глуповатая, — он слабо улыбнулся, протянул руку, встрепал мои зачесанные на пробор волосы и добавил удовлетворенно: — Теперь намного лучше, хоть и не совсем похоже на тебя. Еще шапка нужна. — Мама не позволила мне ее надеть. — Ладно, ты мне и так нравишься, так что не переживай. Прежде чем я сообразил, что ответить, он быстро поднялся и протиснулся мимо меня к проходу. — Увидимся, Крэйг. Я резко обернулся. — Ты уходишь? — Мне надо домой. Если хочешь, пойдем вместе. Могу помочь тебе найти родителей. Я поразмыслил над его предложением и покачал головой. — Нет, я, наверное, останусь здесь еще ненадолго. Улыбнувшись, он махнул мне рукой и ушел, оставив меня в этой маленькой церквушке. Правда, сейчас, когда она опустела, то не казалась такой уж маленькой, в ней даже было что-то жутковатое, в хорошем смысле. Я снова откинулся на спинку скамьи и рассеянно взъерошил волосы. Через минут семь примчалась моя сестра, и мы наконец ушли. (В следующей части: Крейга наконец-то посещает вдохновение, а также разговор с Кенни становится решающим в судьбе Крейга:)