Лекарство от... 1. Лекарство от импотенции

Паша Я лежал один на своем необъятном сексодроме и смотрел в потолок, изредка скашивая глаза на экран, где придавались блуду развратные геи. Наглухо задвинул двери в спальню, чтобы не слышать, как потешается в соседней комнате Димка. Я разрывался между желанием придушить его и затащить за длинные космы к себе в комнату, заставить проделать все эти непотребства, что творили паскуды в плазме у меня перед носом, а потом все равно задушить. После такого нормальные люди в глаза друг другу не посмотрят, не то что за один стол сядут. Пискнул телефон. Димка. «Прямо щас убивать пойду», – дернулся на звук, открывая сообщение. «Торт в холодильнике». Чертов торт… Лучше бы пиццу заказали! В животе заурчало. «Жрать охота и выходить стыдно. Какого я ему член демонстрировал?! Нет, мне точно вчера во время драки какую-то артерию прищемили. Пусть только вякнет, я его его же вякалкой и заткну», – думал, приоткрывая дверь и прислушиваясь. Тихо. В зале дверь закрыта. Расправил плечи, придал бодрость и независимость лицу, направился в кухню. Стоило мне там оказаться, как рот тут же наполнился голодной слюной. Ноздри затрепетали. Чертово мясо было абсолютно сырым, хотя пахло так, что хотелось заложить душу. «Ну, едят же сырую рыбу, – думал я, тыкая в аппетитный кусок вилкой и вдыхая божественный аромат, – мож, пронесет?» Придурочное сознание тут же в красках нарисовало меня в приступах диареи верхом на толчке. «Если член Димку не добил, то это уж точно добьет», – ужаснулся я перспективе быть осмеянным мелкой стебучей сволочью. Сгреб торт, зачем-то лимон и как родной обрадовался приютившейся на дверце текиле. Запнул в комнату парочку апельсинов, закрыл дверь, нашел клип Лорен Кристи «The Color of the Nigth», закольцевал на сто повторов, открыл бутылку и начал оплакивать свое горе. У-у-у! Все так сложно. И торт этот… Он что, издевается? Или на что-то намекает? А на что? Он меня так к девчонкам, что ли посылает? Или он меня просто… посылает? Может, написать ему смс-ку, чтобы зашел? Он зайдет, я дверь закрою, и пусть спит тут. Он будет спать, а я наблюдать, встанет у меня на него или нет. Может, это случайно вышло. «Не вставало же никогда», – вытирал пьяные слезы я, хлебая из горлышка и сцеживая фреш на язык прямо из расхристанной апельсинки. «Сладкое безумие» подмигивало мне дыркой. Дима «О! Я, оказывается, еще не все знаю», – шокированно думал, разглядывая подранную зубами в нескольких местах сырую баранью ногу. Просто день откровений какой-то. Торт к себе утащил… Не в постель, надеюсь. Я, конечно, все понимаю, но стирать-то мне, а там крем жирный. Обмотал мясо фольгой, выставил в духовке температуру, влажность и время, и, приготовившись выслушивать всякие гадости про себя, пошел на голгофу спасать имущество. Дверь отъехала бесшумно. Пашка сидел у кровати – пальцы в торте – и захлебывался слезами, накачиваясь текилой и тихонечко поскуливая в такт умирающей от любопытства и страсти англичанке. Я молча взял его телефон, закрыл дверь, вздохнул, набрал номер Шведова и попросил его завтра, прямо с утра, заехать к нам на дегустацию ноги молодого ягненка, приготовленной по старинному армянскому рецепту. Шведов попытался было возразить и приехать сегодня, но я остановил его порыв, сославшись на то, что блюдо в разработке, а Шер спит, так как весь день прыгал в домашнем зале, готовясь к соревнованиям. Михалыч фыркнул и успокоился. «У любимого завтра будет тяжелый день», – с грустью подумал я, загружая бутылки с боржоми в холодильник и проверяя наличие льда. Взял ключи, деньги и пошел в аптеку за активированным углем и лекарством от похмелья. Вернулся. Бестолково побродил по дому. Заглянул к Пашке. Он все так же сидел у кровати, закрыв глаза и свесив голову на грудь. С плазмы все так же упивалась страстью Лора. Прости, Паша, тут я тебе ничем помочь не могу. Я не женщина. Я гей, а ты гетеросексуал. Истина в последней инстанции. Захотелось сесть у его двери и порыдать с ним за компанию, но это уже смахивало на плохую мелодраму, когда всем плохо. Пусть разбирается сам. Я плотнее прикрыл дверь и пошел спать на свой диван. Паша Остановись, мгновенье, ты прекрасно! Из ведерка для шампанского на меня смотрела минеральная вода. Рядом стоял стакан. «О! Холодненькая!» – оценил я заботу, извлекая бутылку из полурастаявших кубиков льда. Открыл. Припал как верблюд к источнику в оазисе. Порадовался, что жив. Порадовался, что в голове пусто. Сгреб упаковки лекарств, разложенные тут же на тумбочке – и что с этим делать? Я и названий-то таких не слышал, кроме одного. Он что, хочет, чтобы я мозг с утра надорвал, изучая инструкции? Распотрошил упаковку активированного угля, кинул знакомую шипучую таблетку в стакан, залил остатками боржоми. Понаблюдал, как трескаются пузырьки на поверхности, и сказал громко: – Здравствуй, белочка! Через неплотно закрытую дверь слышался голос любимого тренера. Оплакивать себя я начал в воскресенье. Если сегодня не вторник, то Михалыч по определению не может быть у меня. Понедельник для него как пятница для мусульман. Святой день. Он посвящался целиком и полностью нуждам любимой Федерации. И так было все десять лет, что я его знаю, ну, за исключением пары-тройки форс-мажоров. Поскреб подбородок. Потом голову. Форс-мажоров не наблюдалось, как я ни напрягался. Таблетки начали свое пагубное действие, и я всерьез озаботился здоровьем. Надо было срочно вставать и выяснять, что у меня: глюк с белочкой, или Михалыч со вторником, или… все же форс-мажор? Заглянув ненадолго в ванную, пошел в кухню. Михалыч. Собственной персоной. Вторник! Я проспал больше суток?!! Чертов Димка!!! Я прошел к столу, недовольно потирая опухшую физиономию. Передо мной тут же материализовалась чашечка кофе и запотевший стакан апельсинового сока. – Остановись, бла... Хотя стоп. Я уже, кажется, доостанавливался. Черт! Черт! Черт! Что эта тварь блаженная опять на себя нацепила?! Закройте мне глаза. Я не хочу это видеть. Михалыч пил кофе, хрустел печеньем и переводил взгляд со взвинченного меня, рефлекторно сжимающего кулаки, на бестолково мечущегося по кухне, раз уж площадь позволяла, Димку. Потом не выдержал, сгреб меня в охапку и выдворил на балкон, выйдя следом и аккуратно прикрывая дверь. – Паш, я все понимаю, через две недели бой, ты тренируешься в усиленном режиме, ты в прекрасной форме, – он покосился на мою несвежую рожу лица, хмыкнул. – Зачем тебе еще и это? – ткнул пальцем в сторону кухни. – Что «это»? – спросил я, нервно растирая виски. – Вот это! Димка этот. Этот ходячий гей-парад в лице ярко выраженного своего представителя. Ты что, силу воли испытываешь, или злость копишь, или какие другие «непереносимо прекрасные» эмоции культивируешь? Ты же вот-вот взорвешься и размажешь пацаненка по стенке, а потом сядешь, не дождавшись выступления. Паш, от тебя фонит, как от стада разъяренных бизонов. Я же тебя знаю не первый год – если в таком состоянии начнешь «месить», то то, что останется от него, придется собирать совочком и хоронить в закрытом гробу. Мне изначально твоя идея держать стихийное бедствие под рукой не понравилась. Но думал – ладно, экспериментируй, закаляй дух, тренируй волю, но сейчас это вообще немыслимо. Паш, Богом заклинаю, остановись. Вывези его куда-нибудь за сто первый километр от греха подальше или поживи у меня, пока не одумаешься. Нет у нас сейчас времени бороться за твою психику, у нас чемпионат на носу. Потом. После матча. Все что угодно. Хоть десяток таких отловим, запустим скопом в твою квартиру, и развлекайся до усеру. Лечи их, калечь, косы в бантики заплетай, а сейчас нет. Решай – или это сделаю я, или ты сам. – Хорошо. «В ближайшее время я приму решение, которое удовлетворит все стороны» – процитировал я менторским тоном Астахова из передачи «Час суда». – Я тебе обещаю, – услышал сквозь шум в ушах свой голос. – Поторопись. У нас нет сейчас времени заниматься поисками хорошего адвоката. И судебный процесс будет совершенно некстати, – бросил Михалыч, покидая балкон. «А типа он когда-то кстати будет», – подумал лениво я, дабы не углубляться в самоанализ. Сползая по стене, я слушал, как он прощается с Димкой. Я сидел на полу, с интересом изучая узорчатую плитку на противоположной отвесной плоскости. Прав был Михалыч в одном – я действительно искрил, только не от ненависти, а от странного, совершенно мне непонятного желания прикоснуться к Димкиным губам. Сгрести в охапку, прижать к себе, чтобы почувствовать кожей кожу, зарыться носом в волосы, вдыхая их запах. Попробовать, какой он на вкус, проведя кончиком языка дорожку от правого уха по шее до тонкой обнаженной ключицы, с которой то и дело съезжала великоватая ему футболка. Ощутить частое биение голубоватой пульсирующей жилки, увидеть эти нереально зеленые, распахнутые глаза, этот откровенный рот. Близко, рядом. Зацеловать, заоблизывать. Дальше фантазии не хватало, и сколько я не смотрел гейского порно, пытаясь проникнуться и поверить, что кто-то от подобного может ловить кайф, мысль, что я проделываю ЭТО с бедным Димкой, вызывала только ужас и отвращение. Дабы не искушать судьбу и не проверять нервы на прочность, вылез с балкона, принял душ, уже второй раз за сегодняшнее утро, собрал сумку и ушел на стадион. Бег, плаванье, сауна, ринг – да все что угодно, лишь бы не преследующие меня фантазии, не крамольные мысли. И хрен с ним, что меня малость потряхивало после вчерашнего – находиться дома я не мог. Надо было вымотаться, устать, чтобы прийти «как выжатый лимон», пожрать и ничего больше не воображать, пока не решу, что с этим со всем делать. Поздний вечер. Я так ничего и не придумал. Сидел на стадионе, пока не выгнала ночная смена. Пришел домой. Встретился с встревоженными глазами. Сказал с порога, как о давно решенном и не обсуждаемом: – Сегодня спишь у меня. Прошел в кухню, чтобы не видеть этих враз потемневших глаз и паникующего взгляда. Чтобы самому не сорваться и не сбежать. К ужину он не вышел. Что было к лучшему. Я, наверное, не выдержал бы. Первый раз поев без аппетита, вместо привычного душа долго плескался в джакузи, гоня из головы все мысли, и когда сидеть там стало совсем неприличным, вылез, промокнул лишнюю влагу махровым полотенцем и пошел к себе. Втайне надеясь, что Димка и не подумал послушаться. Что эта язва языкастая привязала себя к дивану, закрыла дверь и, впав в детство, смотрит мультики, стебаясь надо мной. Я почти поверил, что это так, когда проходил по коридору мимо плотно закрытой двери в зал. Я почти радостно толкнул дверь в свою комнату… и замер на пороге. Он был там. Человеческое тело, изящным украшением невообразимо свернувшееся на самом краешке огромного ложа под мягким светом ночника. Дима Я лежал и страдал, свернувшись калачиком, прижав колени к подбородку и тесно обхватив их руками. Он лежал на другой стороне сексодрома и щелкал пультом телевизора, гоняя каналы. Ничего интересного не было, спать он явно не собирался и теперь напрягал мозги в поисках развлечения. – Поцелуй меня, – услышал я и не поверил собственным ушам, разворачиваясь в его сторону. Дежа вю. – Что… ты сказал? – Я сказал – поцелуй меня. Ты же хочешь меня поцеловать? – Убьешь, – выдохнул я, заблудившись в его глазах, словно в бескрайнем поле спелой пшеницы. Он задумался. – Это вряд ли. Я просто сломаю твои пальцы, каждый по отдельности. Сто процентов одно или два ребра и наверняка руку или обе, как получится. Знаешь… закрытый перелом болезненнее, но зато не виден, и ты не знаешь, что у тебя там и как, а открытый, когда обломки костей торчат из твоего собственного тела, когда ты видишь свою собственную изнанку… Это завораживающее зрелище, страшно и до жути больно, – сказал он спокойно, сверля меня глазами. – Ты уверен, что хочешь меня поцеловать? – Да, – услышал я свой голос и прикусил язык, но было уже поздно. Спичка о коробок. Он метнулся ко мне, склоняясь, и мои губы до боли впились в раскрытый мне навстречу рот, прощаясь с жизнью. Я кончил со стоном, когда ошеломленно понял, что он мне отвечает. И сразу стали неважны мои танцы у шеста, мои подростковые амбиции, вся жизнь моя восемнадцатилетняя. Важно было только тело под моими нетерпеливыми руками. Язык, танцующий страстную румбу с моим. Шея с лихорадочно пульсирующей жилкой, выгнутая невозможной дугой. Важно было только то, что он наконец-то позволил мне себя любить. Он зарывался в волосы. Словно не веря сам себе, что дорвался, бродил руками по спине, чувственно исследуя ее на предмет обнаружения эрогенных зон. Хрипел, когда уже не хватало воздуха, задыхаясь от поцелуев, стонал, в сладкой истоме стискивая меня бедрами. Все остальное было не важно. Он целовал совсем не так, как вчера – жестко и властно, он целовал с такой щемящей нежностью, словно выплескивал с этими поцелуями всю неуверенность, одиночество, отчаяние, тоску. Он целовал так… что я понял – завтра у меня не будет. После того, что происходит сейчас, мне просто не позволят дожить до завтра. И я кинулся осуществлять мои сумасшедшие мечты и непристойные желания. Он не отталкивал. Изгибался под моими ласками, подставляя то спину, то шею, то живот. И стонал, стонал, стонал, плавая в наслаждении. Это был не секс в физиологическом аспекте его понимания, это была многочасовая умопомрачительная прелюдия. За шаг до феерического секса, за шаг до моей гибели. Оргазм. Оргазм. Оргазм. Обвив его собой, засыпая, я почувствовал, как его рука скользнула по моей спине, прижимая ближе, и понял, что ни о чем не жалею. Паша Я так ничего и не придумал. Пообещав Михалычу решить все быстро, я поспешил – ну не мог я добровольно расстаться с Димкой, он стал для меня сродни сильному наркотику, хотелось увеличивать дозу, балансируя на грани. Не думать о нем, глядя в эту напряженную, завернувшуюся улиткой спину, я уже не мог. – Дим, а Дим… – начал я. Он обернулся. Изумрудное пожарище, опалив жаром, засосало в водоворот. Кажется, я нес какую-то пургу про сломанные кости и кровавые внутренности, пытаясь спасти свой разрушающийся разум. Кажется, он сказал что-то, что явно мне не понравилось. Я метнулся к нему, чтобы заткнуть, но, увидев эти откровенные губы так близко, под своими, не удержался, съехал крышей. Он выгнулся, застонав, навстречу моему безумию. К черту! Обвивая языком его губы, проникая в этот зовущий сладкий рот, я понимал краешком ускользающего сознания, что все это не правильно, отвратительно, что завтра я не смогу посмотреть ему в глаза, но, как в летящем под откос поезде, уже не мог остановиться. Не мог разжать рук, мертвой хваткой вцепившихся в это тело. Я ласкал его, словно это последний день моей жизни, что, наверное, по существу и было. Как жить еще и с ЭТИМ, я себе не представлял. МНЕ нравилось целовать мужчину. Меня нереально заводило это бесстыжее бьющееся подо мной существо. Стонущее и вопящее. Сильное, страстное и такое… желанное. В кои-то веки я проснулся раньше, чем Димка. Стараясь не шуметь, побросал вещи в сумку и замер, глядя на тело, распростертое на кровати на животе. На черных, шелковых простынях оно смотрелось… божественно. Рыжие разметавшиеся волосы, светлая кожа, упругие мышцы. Осторожно накрыл его одеялом. Меня не пугало то, что я сделал. Меня пугало то, что я ни о чем не жалел. А еще больше то, что Димка не стал сопротивляться. Обрывок фразы про поломанные руки и отбитые внутренности четко засел в моей голове. Нос я ему уже ломал. Значит… Значит, я, как похотливое животное, просто воспользовался тем, что сильнее, тем, что ему некуда идти, и тем, что он гей. Я не спросил его мнения, просто в приказном тоне заставил воплощать в жизнь свои больные фантазии. И он их воплотил. Я нервно сглотнул, вспоминая и заливаясь краской стыда. «Доигрался», – подумал с ужасом, тихо закрывая дверь и даже не проходя в кухню, чтобы сварить себе кофе. Заскочил в ванную, справил обычные потребности, почистил зубы и выбежал из квартиры, словно за мной черти гнались. Набрал на ходу Шведова. – Мих, пусти переночевать, а то так жрать хочется, что даже покурить нечего, – переиначил я. – Прируливай, – зевнул в трубку Настоящий Друг, не устраивая мне допросов. Я поймал первое, что подвернулось под руку, и поехал восстанавливать, спасать и лечить свою шизанутую психику. Димка пытался мне звонить и вылавливать у стадиона, но я всячески избегал этих контактов, понимая, что все, что он хочет мне сказать, я от него выслушать не готов. Сейчас, по крайней мере. Я и так про себя много чего знаю, и то, что я оказался больным на голову жестоким извращенцем, мне жизнь не облегчило. Последние дни я буквально жил на стадионе, изматывая себя до белых карликов в глазах, а потом, когда уже не видел, куда бить, ехал к Михалычу домой, засыпая еще в машине. Просыпался, шел в душ, завтракал, и опять на стадион, остервенело лупить по тренажерам, когда не было живых мишеней. За неделю до матча, валяясь снулой рыбой на массажном столе и в пол-уха знакомясь с мировыми новостями, поймал мысль, которую тут же по телефону и озвучил Шведову, вогнав последнего в состояние, близкое к тому, чтобы вызвать мне психбригаду и вообще отлучить от ринга в связи с помутнением рассудка. – Выручай, друг! Сейчас в новостях передали, что в Милане открылась танцевальная студия под патронажем какого-то мегазнаменитого чувака. Надо узнать срочненько, когда начинаются занятия, или курсы, или как там у них называется, есть ли там эта труба для танцев и сколько стоит с полным пансионом. Михалыч, как настоящий друг, выслушал молча. Ни разу не перебил, не стал отговаривать, не просил опомниться. Отключился, даже не матюкнувшись. Позвонил через сорок восемь минут, когда я уже начал терять терпение, озвучил сумму с обучением, полным пансионом и даже самолетным перелетом в обе стороны. Я автоматически пощелкал пультом от телевизора. «Если хочешь идти – иди. Если хочешь забыть – забудь. Только знай, что в конце пути никого уже не вернуть». Я думал ровно минуту. – Дуй ко мне с нотариусом, закладывай квартиру, проплачивай, узнай, можно ли сделать визу по прилету, если едешь на обучение. Если нет, то как это сделать без штрафных санкций и быстро. Извернись, нагни, напугай, пообещай, обольсти, и чтобы к концу недели Его здесь уже не было. Металлическая банка из-под шадринского молока смялась как пустая пачка сигарет. Полетела в урну. Переживу. Шведов не стал уточнять, кого «его», отключаясь в очередной раз. События развивались со скоростью пикирующего бомбардировщика. Дима Я проснулся один. Сперва порадовался, что жив, потом тому, что за окном поют птицы, что трава зеленая, что лето, что я такой красивый у мамы с папой, и самое главное – что у меня есть Пашка. Тиграшка с изумительными глазами застывшего в древесной смоле солнца. Я ходил по облакам, замирая от восторга, пытался восстановить в памяти события прошлой ночи и глупо улыбался. Все было таким нереальным. Если бы не испачканные простыни, я бы поклялся, что ничего не было, что мне все это приснилось. В моем состоянии подобные эротические сновидения были как раз в тему. Этот ненормальный, что страстно ласкал всю ночь мое тело, так легко сломал стереотипы, что я только диву давался, как быстро все произошло. «Правду говорят – от любви до ненависти один шаг, а от ненависти до любви, наверно, и того меньше», – вздыхал я, мечтательно бродя по квартире. Хотелось верить в большое и светлое чувство, но я был достаточно искушенным мальчиком и понимал, что из ничего что-то не вырастает. Я был согласен и на то, что меня хотя бы не отталкивают. Запутавшись окончательно в своих мечтаниях и бестолковых снованиях по дому, я не заметил, как прошел день, потом наступил вечер, потом поздний вечер, потом очень-очень поздний вечер… И я не выдержал – набрал Пашкин номер. Мне не ответили, а потом и вовсе отключили телефон. Ни сегодня, ни завтра, ни на следующий день Павел так и не появился. Все попытки как-то выловить его и поговорить ни к чему не приводили, он упорно избегал меня. Я узнал, что он живет у своего тренера, но тот даже на пушечный выстрел не подпускал к подопечному, железобетонно дав понять, что до чемпионата он мне с Павлом встретиться не даст. До чемпионата оставалось меньше двух недель, и я приготовился ждать. Я уперто решил с ним поговорить. Понимая всю абсурдность ситуации, жил в его квартире, готовил ужин на двоих, непонятно на что надеясь, зажигал свечи и ревел белугой, как покинутая любовница, хотя, наверное, так оно и было. А ночами до остервенения лупил по тренажерам, засыпая тут же на матах. Мне снился Пашка. Несколько раз прибегал Михалыч, небритый, с черными тенями под глазами, стребовал фотографии, зачем-то взял мой паспорт, какие-то документы из Пашкиного секретера, на все мои вопросы ограничиваясь одним веским «потом». За день до чемпионата он появился при костюме и при галстуке с таким же по-деловому одетым мужчиной, официально сказал, чтобы я собрал свои вещи как можно быстрее, так как во дворе уже ждет машина. Вот так, без всяких сантиментов, мне помогли упаковаться, проследив, чтобы то, что подарил Павел, я взял с собой. Какого хрена?!! Закрыл дверь, на автомате бросил ключи от квартиры в сумку. Во дворе действительно стоял автомобиль с логотипом Федерации. Загрузились, машина рванула с места. Я думал, меня отвезут на вокзал, но мы неслись в сторону аэропорта. – Успеваем? – нарушил молчание мужчина, которого мне так и не представили. – Должны, – процедил Шведов. Водитель, глянув в зеркало, ударил по газам, вытащил непонятно откуда взявшийся маячок и на ходу приладил его к крыше. Машина летела, нарушая все мыслимые и немыслимые правила дорожного движения. Мне никто не потрудился ничего объяснить, на все попытки узнать, что происходит, ограничиваясь все тем же безликим «потом». Я помню, как взвизгнули тормоза, как Шведов, понукая и матерясь, тащил меня к стойке регистрации, как мужчина, который ехал с нами, шел к таможенному контролю, вытаскивая на ходу дипломатический паспорт и какие-то бумаги, как Михалыч орал: «Коридор!! Давай коридор!» Как он всучил мне в руки какую-то папку со словами: «Тут все, не растеряй», потом, вдруг перестав суетиться, притиснул к себе, обнял, совершенно человеческим голосом произнес: «Так для всех будет лучше. Береги себя!» – и подтолкнул к орущим и машущим руками погранцам. В себя я пришел только на борту. Раскрыл папку, полистал кучу непонятных бумажек с вензелями и печатями. Удивленно покрутил карточку Visa и наконец-то поинтересовался у проходящей мимо стюардессы: – А куда, собственно говоря, мы летим? И узнав, что в Милан, впал в ступор до конца полета.