Лекарство от... 1. Лекарство от импотенции

Дима Есть такая французская поговорка: «Бойтесь своих желаний, они могут исполниться». Я на своей шкуре ощутил, что значит исполнение самой заветной детской мечты, когда эта мечта становится совершенно неактуальной. Ненужной. Когда… Когда эта мечта убивает своим исполнением другую. Италия? Pole Dance Studio? Зачем?! За что?!! Ты! Со мной! Так!!! Добрые дяди решили поиграть в Дедов Морозов. Не дотерпев до зимы, устроили Новый год для меня, капризного, и не нашли ничего лучше, как исполнять желания. Но зачем-то начали с самого просроченного. Отправили учиться в Милан. На шесть! Месяцев! Не поинтересовавшись моим мнением, не узнав, а надо ли мне это, запихнули в самолет с благословения того, кто осуществлял сию акцию. Второй даже не соизволил появиться, чтобы толкнуть напутственную речь: «Мне с тобой было хорошо, но увы, увы…» За что?!! Бирюзовое небо. Гид-переводчик от Школы, встретивший в аэропорту. Апартаменты с видом на исторический центр. Пятиразовое сбалансированное питание. Нахуя?!! Я даже плакать не мог от несправедливости. Или от возмущения. Внутри – выжженная пустыня. Мертвый, безжизненный космос. Только ошметки разорванного как сверхновая сердца по ребрам изнутри. За что... Ты… Со мной… Так… Почему Италия? Почему не сослал в какой-нибудь Урюпинск или Дежневку? Почему не отвечал на звонки, не брал трубку? Почему так подло, так трусливо? Отправил ко мне Шведова и… Что это вообще было, глубоко законспирированная и давно прорабатываемая акция или спонтанное решение? Меня буквально в считанные часы Родина вырыгнула в широко распахнутые гостеприимные ладошки другой державы. Когда я увидел сумму, в которую обошлась эта благотворительность, долго приходил в себя, пытаясь не запутаться в нулях и хоть как-то осмыслить и понять. Не взвыть от отчаяния, не чокнуться от горя и обиды, а понять, кому это было нужно и как это вообще расценивать. Это что, компенсация за то, что меня поимели? То есть наоборот, не поимели. Что я ему сделал? Не сделал? Или сделал не так? Ни одного объяснения такому нелогичному поступку я не находил. Мне оплатили полный шестимесячный пансион и даже экскурсионную программу. А была еще карточка Visa, которая жгла карман тонкой летней курточки, что я накинул на плечи. Я вытащил телефон. Повертел и сунул обратно, понимая всю бесперспективность попыток достучаться, дозвониться, доораться. Первая мысль была поменять билет и лететь ближайшим же рейсом домой, но сумма, которую за меня заплатили, в случае нарушения контракта была невозвратной, а я во что бы то ни стало вознамерился вернуть ее всю целиком. Я еще не придумал, как, но остатками не до конца свихнувшегося от горя сознания понимал статусность подобного обучения. К тому же я слышал, что итальянцы лояльно относятся к сексуальным меньшинствам и, возможно, мне удастся найти здесь работу. «А что, буду и учиться, и работать» – думал я, слегка приободрившись. Отучусь. Заработаю. Верну ему эти деньги. Я вспомнил кадры из фильма «Мистер Икс», где король сцены швыряет обидчику в лицо кэш, и мне стало совсем хорошо. Минут на пять. А потом всплыли в памяти Пашкины распахнутые глаза, зацелованные губы, руки его в моих волосах. Тогда. В ту ночь. Лучше бы он меня убил наутро. Лучше бы убил. Я впился обкусанными до мяса ногтями в ладони. Сегодня был самый черный день моей жизни. Сегодня был заявлен бой Павла Шера и титулованного мужика, прилетевшего к нам аж из самого Лос-Анджелеса. Я не смотрел. Я купил самую большую бутылку виски, которую только сумел найти, и ящик апельсинов. Закрылся в комнате, сел на пол, чтобы ближе было падать, и приказал себе забыть. Все забыть. Рожу эту. Губы его на моих губах. Кончик языка, восторженно исследующий мой рот. Руки, блудливыми кошками крадущиеся по телу. Два члена, прижатые друг к другу, брызги спермы вокруг. Стон, долгий и тягучий. Хрип, когда нечем уже дышать. Переплетенные пальцы, когда слова уже не нужны. Переплетенные ноги, когда это единственно верное решение. Алкоголь, щедро разведенный слезами, не брал. Подробности всплывали яркими четкими мазками, полосуя по живому. Присыпая солью свежие раны. Мучая, доводя до исступления, но не лишая жизни. Останавливаясь в шаге от спасительного безумия и как волной захлестывая воспоминаниями. Моя ладонь в его руке. Его язык на моих пальцах. Мои пальцы у него во рту. Глаза. Расплавленное золото, на которое я повелся, как жадный дракон. В них не было ужаса, в них не было отвращения. Нежность. Нежность?!! Я вспомнил все, что писали о нем в газетах. Я полюбил химеру, которую сам же и придумал себе. Я ревел по ночам. Мне снилось, как он переплетает свои сбитые на костяшках пальцы с моими; мы бегаем по парку, он ловит меня, дуя в висок, разворачивает к себе, целует, прокладывая невесомую дорожку от мочки уха, по шее, до ключиц. Мне снились его глаза. Часто. Почти каждую ночь. Я закусывал губы. Ненавидел. Танцевал. Учился. Опять танцевал, отрабатывая движения, пока не падал в изнеможении от судорог в перегруженных мышцах. Я ни разу не позвонил ему. Я всего один раз снял деньги с карточки, на ту пресловутую бутылку виски, которой мне так и не удалось напиться. С каждым отточенным движением, с каждым новым знанием возводил стену между ним и мной. Заключая прежнего, ранимого и влюбленного, себя в каменный мешок без света, воды и воздуха. Без любви, веры, надежды. Без права на понимание. Моя пустая оболочка радовала преподавателей талантом, работоспособностью, неконфликтностью и упорством, целеустремленностью и ответственностью. Мне ставили номера профессионалы элит-класса. Учителя с опытом и мировым именем оттачивали мою технику и артистичность, на полном серьезе уверяя в уникальности и прекрасных перспективах, если я решусь заключить контракт и остаться в Италии. Приняв участие в каком-то конкурсе, просто от тоски и одиночества, я оказался востребован местной публикой. И с удивлением пару раз даже обнаружил журналистов у своей аудитории. Страна сочных цитрусов вполне толерантно относилась к геям, ценя другие качества выше, чем сексуальные предпочтения. За три с половиной месяца я освоился, поверил в себя, в свой талант, счастливую звезду и великое будущее. Раскрылся на радость музыкальным мучителям, сбросив оковы застенчивости и неуверенности. Превратившись из серенькой закукленной гусенички в чувственного экзотического махаона. Восторженная вера и поддержка тонких ценителей, среди которых я находился большую часть своего времени, сделали чудо. Показали мне МЕНЯ настоящего. Не больного уродца с неправильной ориентацией, стыдной и запретной, а взрослую самодостаточную личность, достойную нормальной жизни. Серьезных отношений. Я порхал по элитным клубам, фестивалям и презентациям в поисках новых впечатлений, ощущений. В поисках волшебного эликсира, способного излечить от последствий ненормальной, пожирающей меня пагубной страсти. В поисках других глаз, в которые я кинусь со всей своей невостребованной любовью, чтобы утопить раз и навсегда свое жуткое прошлое. Похоронить свое разбитое сердце. Я смотрел на себя в зеркала, скользя по пилону. Длинные ноги. Сильные мышцы. Роскошные волосы. Краснота отмылась. Сейчас они были золотисто-рыжие. Нереальная пластика. «Гепард? Леопард? Пума. Горная кошка, – думал я о себе, – дорогая редкость…» Тело автоматически выполняло заученные движения, закручиваясь в замысловатые фигуры, приводя в экстаз собравшихся посмотреть на меня гурманов и любителей подобных танцев. Тело срывало заслуженные аплодисменты, комплименты и неоднозначные авансы. Тело… а мозг тупил, отказываясь принимать заманчивые предложения. День за днем я ложился в кровать один. Мной гордились, восторгались, баловали, лелеяли. Я научился быть сильным, уверенным, недоступным. Абстрагированно холодным на людях. Появилась репутация, которой дома я бы не добился, наверное, за всю жизнь. Так я жил днем, а ночью, наедине с собой, когда уже никому не надо врать и ничего доказывать, ложился в постель и кусал губы, тихо страдая. По-щенячьи свернувшись клубочком, пряча мокрые ресницы в ладошки, выскуливал ненавистное имя. К концу четвертого месяца я все же не выдержал, нашел на ютубе трансляцию того матча. Глотая слезы, заставил себя смотреть все, от начала до конца. Это был самый жестокий и страшный бой из всех тех, что я видел с его участием. Два первых раунда Шер просто позволял себя избивать, вяло отмахиваясь, безразличный к беснующейся толпе. Разошедшийся шрам над бровью. Сломанный нос. Залитый кровью ринг. Искаженное лицо Шведова. Пустые Пашкины глаза, расфокусированный взгляд человека, которому незачем больше жить. «Паш… – проскулил я тоскливо, скрючиваясь от боли, – прости». Судьи предлагали прекратить бой в связи с тяжелой травмой, мешающей ходу поединка. Шер упрямо мотнул головой, отказываясь. Самоубийца. Со сломанным носом дышать можно только через рот. Во рту капа, почти полностью блокирующая доступ воздуха. Слезы катились по моему лицу. Я не чувствовал, как раздирал ладони в кровь, не отводя взгляд от экрана. Впереди еще три раунда. Сколько он выдержит и выдержит ли… Я не представляю, какие слова нашел Михалыч. Что надо было сказать такого, чтобы избитый боец, оттолкнув руку с полотенцем, глянул в объектив камеры своим коронным взглядом «Я – ТИГР-УБИЙЦА» и, хищно оскалившись, шагнул на ринг полностью преображенным. Шер жил, уходя от ударов, бил жестко и безжалостно, мстя за два первых раунда своего бездействия. Американский спортсмен недолго пребывал в растерянности – быстро придя в себя, отвечал. Лишенный возможности нормально дышать, каким-то нереальным чудом Шер вытянул третий и четвертый раунды. Врач, в очередной раз поправляя нос и сцеживая кровь, что-то спокойно говорил. Шведов был бледен. Шер, тяжело дыша и поводя бешеными глазами как запаленный скакун, придерживал в области груди пакеты со льдом. Счет 2:2. Чемпионский пояс и решающий пятый раунд. Гонг. Два достойных противника шагнули из своих углов навстречу друг другу. Я закрыл глаза. Не хочу видеть, как его вынесут. Достаточно того, что я все слышу. Пашку не вынесли, он ушел сам, поддерживаемый с двух сторон тренером и врачом. Чемпионский пояс гордо обвил его талию. Уходя, обернулся, глянул в камеру. Наши глаза встретились. Утро я встретил в кресле, неоднозначно понимая, что, как это ни парадоксально, живым меня делают не танцы, а чувства к мужчине, который вышвырнул меня из своей жизни. Я поставил бой на повтор, а пока смотрел, пролистывал во втором окне музыку. Хотелось достать себя, добить. Убить, а потом воскресить, дав надежду. Нашел. Оценил. Попытался совместить сам, но не преуспел. Не настолько я гениален. Перебрав кучу вариантов, остановился на девушке-клипмейкере, которая, несмотря на сложность заказа, бралась выполнить все за три дня, обнадежив, что чем сложнее, тем интереснее. «Кикбоксинг и Морриконе – это круто», – уверила она меня. Получив работу, посмотрел и еще раз порадовался, что выбрал девушку исполнительницей. Интуитивно она сумела понять, что я хочу. Взял флэшку и пошел заниматься, готовиться к зачетному выступлению. На два часа тренировочный танцпол с многочисленными зеркалами вдоль стен и двенадцатью огромными плазмами был исключительно моим. Настроил программу и под музыку Морриконе «Ветер, плачь» взлетел к потолку. На экранах шел бой. Мелькали голые накачанные торсы, сильные ноги, перчатки, глаза. Внимательные, отчаявшиеся, собранные, грустные. Любимые. «Я не сдамся. Долечу. Доеду. Доплыву. Доползу. Все равно найду, дождусь. Я все равно узнаю, за что ты со мной так, – зло думал я, встречаясь взглядом со своим визави. – Ответь и хоть убивай потом», – стремительно скользя по пилону головой вниз, вел я мысленный монолог, приводя многочисленные аргументы в пользу нашей встречи. Единственное, что я понимал, ясно и отчетливо – хрен я теперь так просто сдамся. Хрен я теперь отступлюсь. Бросать то, на что были потрачены сумасшедшие деньги я не собирался, хотя именно это желание было сильнее всего, но из чистого упрямства я продолжал заниматься, убедив преподавателей, что вполне в состоянии закончить курс досрочно. «Я тебе еще отомщу», – думал я, заказывая по интернету цветной постер с моим Мучителем. Восемь часов до дому, восемь часов до того момента, как я повисну на шее у этого говнюка, спровадившего меня с глаз долой в теплую благословенную Италию. Я так долго ждал, что мне казалось – я даже не смогу его придушить. Разревусь, как только его увижу. Господи, лишь бы не прогнал. Господи… Восемь часов полета. Жаль, что я не верю в Бога, а так бы молился все восемь часов, выпрашивая у Всевышнего милости. Ненавижу. А вдруг он не пустит меня? Хотя нет, я хитрый, утащил ключи, надеюсь, он не обнаружил пропажу и не сменил замки. Господи, надо как-то переключиться и подумать… Например, о... холодном душе. Иначе я просто сойду с ума. Господи, зачем мне все это? Я – гей, он – гомофоб. Он ненавидит геев, ненавидит меня, может, и выпроводил только для того, чтобы не прибить. Господи… да пофиг. Пусть прибьет. Куда я теперь без него. Господи, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, мне очень надо его увидеть, мне очень надо, Господи. Молодой мужчина поправляет рыжий хвост, закрывает в изнеможении глаза и откидывается на спинку кресла, засыпая. Ему снятся сильные руки, уверенно ласкающие спину и бедра, требовательные и нежные губы на мочке уха, на шее, спускающиеся влажными поцелуями к ключицам. Ему снится коротко стриженый брюнет с двумя косыми шрамами над левой бровью, шепчущий в зацелованные губы: «Не отдам. Мой». В салоне «А» тихо гаснет свет, убаюкивая пассажиров. Стюардесса не спеша раздает пледы. Спать. Еще семь невыносимо долгих часов полета. Паша Восемь часов, и я дома. Восемь часов полета. Этот говнюк где-то нашел мой плакат и приколол его кухонным тесаком к двери. Наверное, метил в голову, а воткнулось выше. Интересно, долго ли тренировался так топор метать или с первого раза забубенил. Ненавидит. Естественно, с чего бы ему меня любить. Он, видишь ли, у нас талант редкостный, а я ему фейс попортил, нос сломал. Представляю, как он зол на меня. Гейское отродье, всю душу мне вымотал, сердце вынул и с собой упер. Придушу, как только вернется. Слава Богу, хоть ключи догадался взять. Мама, когда жива была, учила меня молиться, но я ничего не помню, кроме «Отче наш». Господи, если ты есть, сбереги для меня одного-единственного гея, я сам с ним разберусь. Господи, пусть только у него все будет хорошо. И даже если он меня никогда не простит и никогда не вернется. Я переживу как-нибудь, лишь бы он был счастлив. Что же меня так прет не по-детски. Так бы и сцапал его, сгреб бы в охапку и стоял бы, зарывшись в эту рыжую гриву. Какой же я все-таки трус, надо было дождаться, поговорить. Идиот. Ему еще два месяца учиться. За это время я точно чокнусь. Господи, за что ты со мной так, Господи… В салоне «В» брутальный брюнет с двумя рваными шрамами через левую бровь цедит сквозь закушенные в кровь губы: «Мой. Не отдам». Проваливаясь в сон, видит, как жмурятся на него ехидные серо-зеленые глаза. А губы, с родинкой а ля Синди Кроуфорд, гуляют как пьяный матрос по его телу – от левого соска к правому, от правого соска зигзагами к впадине пупка и дальше вниз по блядской дорожке, все ниже и ниже, выцеловывая, нежа, лаская. Самолет летит, вырываясь из четверга в пятницу. Паша Сердце ухнуло и скатилось в пятки. Знакомый запах обжег ноздри. Такого просто не могло быть. «Дофантазировался», – проскочила в голове шалая мысль. Когда с третьей попытки открыл дверь, ярко пахнуло Димкиными духами. В бывшей студии горел свет. На пороге стояла дорожная сумка. Я тихо снял кроссовки, прошел в комнату. Рыжая тварь стояла спиной ко мне и с интересом разглядывала плакат, в который я пристрастился кидать ножи, когда решил, что хобби гейского стилиста надо сменить на что-то более мужественное. Например, метание ножей в одну известную блядскую физиономию – очень хорошо развивает зоркость и избавляет от тремора рук. Дима В полном обалдении засмотревшись на свой плакат, истыканный по периметру ножами, я стал поворачиваться на звук, понимая, что не успеваю, Он уже материализовался за моей спиной, щелкнул зубами над ухом, кровожадно облизнувшись. Я развернулся. Его руки были с двух сторон от моей головы. Глаза… – Спарринг, – услышал я вместо приветствия. – На желание, – выдохнул я в его губы, отходя на середину зала. Зная, что он идет за мной, развернулся на сто восемьдесят градусов со своим коронным махом правой. Не беспокоясь о том, успеет ли он поставить блок, яростно желая отметелить одного мне известного гомофоба. За то! Что мне! Было! Так! БЕЗ НЕГО! ПЛОХО! Паша Я еле успел отскочить. Он дрался совсем не по-девчачьи. За мной гонялся по залу злобный мужик, который во что бы то ни стало решил поколотить маленького меня. «Зря я, наверное, в его плакатик ножички тыкал», – подумал я, когда эта рыжая бестия сбила меня с ног и улеглась на моей груди, празднуя победу, плотоядно урча и скалясь. – Я скучал, – сказал серьезно, разглядывая меня. – Я тоже, – не стал лгать я. – Я видел свою афишу в твоей комнате, – обиженно выдал я себя, хоть и не собирался говорить, что все-таки потащился к нему. – Ты мне отомстил, – кивнул он в сторону своего изувеченного плаката, устраиваясь на моей груди поудобнее. – Твое желание? – спросил я. Понимая, что в кои-то веки ситуация уходит из-под контроля. Что от того, что я сейчас услышу, зависит очень многое. Моя жизнь, его жизнь, вообще все. – Дай мне шанс. – Что?.. – Это мое желание: «Дай мне шанс». Я выдохнул свое облегчение, теснее прижимая его к себе, заключая его спину в кольцо рук, зарываясь в рыжие пряди, пахнущие самолетом, duty free и… осенним листопадом.