Лекарство от... 1. Лекарство от импотенции

Паша Подходя к медцентру, я трусливо заскулил. «Персональный кошмар», облаченный в хрустящий чистотой халат, натянув на лицо профессиональную лыбу и сцепив руки за спиной, вальяжно расхаживал от окна к окну. Я шагнул в кабинет, плотно закрыл дверь, чтобы не поддаться искушению и не сбежать, и выдохнул наболевшее: – Я гей. Улыбаться Карен Ашотович перестал, но и не потянулся к телефону, чтобы вызвать неотложку или парней с батогами. Он как-то весь подобрался, налил из стоящего на столе графина воду в стакан, попробовал, почмокал, словно демонстрируя, что не отравлена, и протянул стакан мне: – Рассказывай. До дрожи интересно, когда ты это обнаружил. У тебя был секс с мужчиной? Я облился, не успев толком напиться. – Ты что, сдурел?! – перешел я от такой ахинеи на «ты». Он посмотрел на мокрую футболку, отобрал стакан, опять налил, повертел в руках, покосился на меня, выпил сам. И приглашающе уставился, предлагая выбирать, где мне комфортнее изливать душу – на кушетке или в кресле. То, что я хотел сказать, я сказал, что дальше говорить, не знал. Он покосился на часы. Я вздохнул, рассказал, как гонял недавно одного чудика, потом поймал, прижал к себе и почувствовал, что живой. Тут я опять расплылся в дебильной улыбке. – И это все? – поинтересовался Карен. – Все, – сознался я. – Где ты нашел этого чудика? Я представил, что с ним сейчас будет, и, зажмурившись, выпалил: – Он дома у меня живет. Карен Ашотович подавился собственным языком. Долго кашлял, снова пил воду, приходя в себя и терзая меня глазами. – Я тебя правильно понял: ты притащил домой гея, гоняешь его по квартире и один раз загонял до такого состояния, что у тебя на него встал? Пашка, ты извращенец, – «утешил», задыхаясь от смеха, – тебе лечиться надо. – Вот за этим я и пришел, – ответил, успокоенный его реакцией, и рассказал всю историю с самого начала. Он слушал внимательно, задавал вопросы по ходу рассказа, что-то записывал. – Как ты относишься к геям? – Не перевариваю, – выдал я тут же себя с головой. Потом хмыкнул: – Просто я сам себя понять не могу: этот гей какой-то не гейский – не хлюпик, не нытик. Ну, то есть вообще нисколечко не нытик. Он даже, когда меня на крыше увидел, не заорал, не побежал. Стоял и смотрел так спокойненько, как будто только меня и ждал. И потом, когда он свою сломанную сопатку на распухшей физиономии в зеркале изучил во всех подробностях, – я вздохнул, вспомнив, каким он меня тогда взглядом одарил, – тоже пережил без истерик. Я, когда его домой вез в полубессознательном состоянии, думал: «Хорошо, что в квартире три двери и этаж седьмой, не сбежит, разве что вперед ногами, когда мне надоест его лупить». А сейчас сам двери не закрываю, чтобы он ушел, а он не уходит… – пожаловался я грустно. – Слушай, – выдал эскулап фантастическую версию, – а вдруг он твой фанат? Ты же знаешь, фанаты, они и не на такое идут. Я посмотрел на Карена: – Фанат боксера-гомофоба гей? Версия была дикой, он тоже это понял и приуныл. – Он меня боится, – зачем-то добавил я, вспомнив, как пугал Димку мучительной смертью. – Давай исключим очевидное и посмотрим, что останется. – Давай, – махнул я рукой, как Гагарин, приготовившись исключать. – На геев у тебя никогда не стояло и не стоит. Ты их ненавидишь классически, «люто, зло, остервенело», и лучше убьешь, чем позволишь к себе прикоснуться. Я заулыбался и закивал головой. – Гейская порнуха, как я понял, положительных эмоций не вызывает. – Мерзость! – поморщившись, прокомментировал я, вспомнив бессонную ночь с медитацией над голубым сексом. – Гей, живущий у тебя в доме, – начал Карен Ашотович, пристально глядя мне в глаза, – никаких эротических фантазий не вызывает, за исключением одного-единственного случая. – Нет. Не вызывает. Абсолютно. – Ты не гей, – озвучил он вердикт, предательски блеснув глазами. – Что-то тебя возбудило, значит, надо разобраться, что, и поэкспериментировать. Может, у тебя фетиш какой-то особый. – Фетиш это что? – решил прояснить ситуацию я. – Фетиш это то, что тебя возбуждает сильнее всего – волосы, глаза, пальцы, одежда, даже поведение может быть фетишем. Возможно, тебя завело, что он побежал, а ты его догонял? Или сам факт, что ты его прижал спиной к своей груди. Я не на шутку развеселился. Геев я пожизненно по подворотням гоняю и еще ничего и никогда на них не вставало. А уж то, что я кого-то к груди прижал, это вообще полный абсурд, каждый день по десятку раз в час кого-нибудь да прижимаю или прижимаюсь сам – бой есть бой, тесный спарринг еще никто не отменял. Волосы… Обычно длинноволосым парням неправильной ориентации я делаю короткую стрижку, а тут… реально как-то… дрогнул, жалко стало. Я закинул руки за голову и мечтательно прикрыл глаза. – Волосы у него действительно необыкновенные. Знаешь, как по осени кленовые листья, собранные в большую кучу, тут даже цвет не угадаешь, все одно в другое перетекает. Золото и краснота, и чуть-чуть пепел с коричневым, и яркая отчаянная рыжесть, и так хочется зарыться в эту кучу, подносить к лицу эти листья, дышать этим прогретым на солнце блаженством, и так хочется вновь почувствовать себя маленьким, – не заметил, как произнес вслух. В ужасе подпрыгнул на кушетке и уставился на ухмыляющегося Карена. – Может, мне его обстричь, чтобы не искушал? – Успеешь. Лучше поэкспериментируй. Давай все же выясним, на что тебя ведет – на волосы или на кучу с листьями, в которой ты в детстве не навалялся. Через недельку придешь, расскажешь. Я вышел из кабинета с дикой кашей в голове из обрывков мыслей. Я не гей – это уже радует. Моя импотенция, имеющая под собой чисто психологические корни, вполне излечима. По-видимому, произошел какой-то толчок, дающий шанс на восстановление функций моего нервного организма в ближайшее время. И если в Димкиных волосах панацея… Я задумался – отстригу локон, буду ходить с ним и нюхать. Как бы это только Димке объяснить… Хотя стоп! Ничего я ему объяснять не должен! Еще чего! Хитрый я обязательно что-нибудь придумаю, а сейчас тренировки и еще раз тренировки! Грызну бургер с колой по дороге и в зал. Пусть меня отлупят! Жизнь реально налаживалась. Каждый день сулил что-то новенькое и веселое. После насильственного внедрения на мою жилплощадь одного лохматого нестандарта у меня не было ни одного грустного дня. Ближе к вечеру выяснилось, что у Семки, моего нового спарринг-партнера, днюха, и мы всей веселой гоп-компанией потащились в ближайший клуб отмечать. Усыпили бдительность наставников и слиняли по-тихому. Никто не бегал за нами с воплями, что мы нарушаем режим и злоупотребляем недозволенным, так что мы вволю назлоупотреблялись, нанарушались и разошлись где-то в третьем часу ночи, довольные и счастливые. Забыв о том, что я собирался составить грандиозный план по обнюхиванию гейской шевелюры, я плелся домой, зевая и похихикивая, вспоминая сегодняшнюю, то есть уже вчерашнюю, веселушку и девчонок, за которыми мы бегали, обливаясь вином, вискарем и еще каким-то пузыристым зеленым пойлом. Девчонок, с которыми было весело и легко, но на которых по-прежнему не стояло. Я подошел к дому и даже не обратил внимания на то, что в моих окнах горит свет. Совершенно забыл о Димке. Увидев его на кухне с неизменной кружкой зеленого чая, несколько подрастерялся и брякнул первое, что пришло в голову: – Слушай, а чего ты тогда над этим чаем завис? Я что-то не то купил? – То… Просто давно, в моей прошлой жизни, в таком же пакете человек, который был мне очень дорог, принес подарок. – Что, тоже чай? – для поддержания беседы поинтересовался я. – Нет. Веревку и мыло. Я поперхнулся и закашлялся, обрызгав футболку кофе, который успел себе сварить. Стягивая ее с себя, успел подумать, что это уже входит у меня в привычку. – Шутишь? Он покрутил свой стакан. – Просто, когда я увидел тебя с этим пакетом… а потом, когда ты поставил мне его на ноги… я понял, что второй раз, наверное, не выдержу, – он опустил голову. – Просто… просто… я не знал, куда пойти с этим мылом и веревкой… чтобы никто не видел, как я… как я... – прошептал он. С его щеки соскользнула слезинка и упала в чай. Вторую он успел слизнуть языком. То, что я сделал потом, я могу объяснить только количеством выпитого алкоголя, в котором утонул мой мозг. Я приподнял его за подбородок и поцеловал. В губы. А потом, устыдившись содеянного, свалил спать. «И как это меня угораздило, – думал я, засыпая. – Надеюсь, Димка не обиделся. Если утром спросит, скажу: «Пьян был, не помню».