Лекарство от... 1. Лекарство от импотенции

Паша Еле дождался понедельника, чтобы поплакаться Карену на свою несостоятельность и «бракованность» гея как возбудителя. Улегшись на кушетку, тут же пожаловался: – Я мыл ему волосы, и ничего! – Вообще ничего? Что ты представлял, когда трогал его волосы? О чем думал? – Знаешь… До меня только сейчас дошло. Я мыл ему волосы как отдельно существующую часть, как вещь. Я так мою свои кроссовки, например. Зашел в ванную утром почистить зубы, он там, в пене сидит. Из пены голова торчит, и глазенки на меня луп-луп. Ну, мне то ли напугать его захотелось, то ли приколоться, в общем, сидел я так с ним минут пятнадцать и мазал его волосы бальзамам. Я хохотнул, вспомнив лицо Димки. – И как? – замер Карен Ашотович. – Супер! Производитель не обманул. Волосы реально как шелк стали, я трогал, – еще больше заулыбался я. – Я не об этом, – вернул меня к наболевшему злой доктор. – А… Никак. Посидел с ним, почистил зубы и вышел. – А он? – Не спрашивал. По-моему, бальзам понравился. Карен покрутил головой, пожевал губы и начал издалека: – Ты сейчас не шипи, как рассерженный кот, я задам вопрос, ты очень хорошо подумаешь и честно ответишь. Это очень важно. Тебе не хочется с ним что-нибудь сделать? Что-нибудь такое… – он красноречиво закатил глаза. Я хотел сказать, что он меня об этом прошлый раз спрашивал, но вспомнив о том, чем он занимается и зачем я вообще здесь, попытался не рассердиться и задумался. У меня фантазия и так не очень, а тут она вообще ушла в несознанку. Вздохнул. – Я тебя разочарую, наверное. Ничего мне с ним делать не хочется. Абсолютно. Даже бить, ловить и догонять. А также валить в кровать и засовывать ему в рот и другое место части себя любимого. – А поцеловать? Я вспомнил Димкины губы – красивые, чуть припухлые, с родинкой с правой стороны, как у Синди Кроуфорд, и покачал головой. Карен посерьезнел: – Тогда пусть он тебя поцелует, а потом придешь и мне расскажешь, как ощущения. Я шокированно замер. – Иди-иди, – благословил меня «добрый» доктор, подталкивая к выходу, – иди, экспериментируй. Ага! Щас! Домой я заезжать не стал. Дабы не искушать судьбу и не соблазняться Димкиными губами, поехал сразу на стадион. Взял дежурную пару перчаток, натянул треники, которые у меня всегда лежали в шкафу «на всякий пожарный», и пошел на ринг. Люблю я бокс! Тут я чувствую себя в своей тарелке – никаких слюней, соплей, телячества – все чисто по-мужски. Упал – поднялся. Не поднялся – значит, вынесли и забыли. Гонг! Дима Я слышал, что ты пришел, но сил встать просто не было. Подтянул коленки к подбородку, теснее обхватив их руками. «Хочу, – проскулил в стиснутые зубы. – Люблю…» На кухне что-то грохнуло. Я подпрыгнул. Стояк пропал, эротических фантазий как не бывало. Сердце колотилось о грудную клетку, норовя сломать преграду и упасть на пол мокрым кровавым куском. Я встал и двинул посмотреть. Глаза мои наверняка горели как два фонаря, показывая высшую степень возбуждения, но ты же не знаешь, отчего они становятся такого ярко насыщенного цвета, так что не страшно. Паша «Мда, совсем геи обленились, – думал я, заходя в квартиру. – Ну ладно, растяжку не натянул «С возвращением, дорогой хозяин!» Ну ладно, красную ковровую дорожку у входа не расстелил. Без лепестков роз и посыпания меня рисом я тоже как-нибудь сдюжу, но ведь даже не вышел, стервец! Чем он, интересно, таким весь день занимался и с чего бы так утомился, что жопу поднять лень и меня встретить? Может, что бы хорошее услышал». А что бы я такое хорошее мог сказать Димке, чтобы и мне не западло, и ему приятно было? Ничего в голову не приходило. То ли русский язык так беден, то ли я слов таких не знаю. Покосился в сторону закрытой двери и прошел на кухню. На плите стоял борщ, на столе салат. Закутанные в полотенце, томились отбивные. «Неблагодарный я все-таки – мне тут готовят, убирают, по дому снуют туда-сюда, создавая боевой настрой злобному мне. А я дурью маюсь, слов добрых найти не могу. Побить его, что ли, мож, какое озарение и наступит», – думал я, выковыривая из салата брынзу. Идея пришла исподтишка и ударила в висок. Я стукнул ладонью по столу. Дверь в кухню приоткрылась. – Что? – Ничего. – А чего стол колошматишь? – Недовольство выражаю. Ты гей? – Ну, гей, – напрягся он, чувствуя подвох. – Иди и поцелуй меня. Он вздохнул. Подошел. Склонился над моей рукой. – В губы целуй. – Я не буду. Ты меня прибьешь. – Так я тебя и так и так прибью; тебе-то какая разница, сегодня или завтра. Целуй. План был идиотским. Это все Карен с его дурным влиянием. «Сейчас меня вывернет», – думал Шер, глядя на приближающиеся губы Димы. Торс напрягся. Кулаки непроизвольно сжались. «Сейчас он меня убьет, – думал Димка с ужасом, сокращая расстояния между своими губами и губами Павла, – убьет с особой жестокостью». Это была последняя мысль, перед тем как он впечатал свой рот в рот боксера. Зубы клацнули о зубы. Глаза они закрыли одновременно. Оба от ужаса. Гром не грянул. Пол не провалился. Павла не вырвало. Диму не убили. Ощущение было, словно поцеловались в парке со статуей. Причем у обоих. Что-то совершенно неживое. Твердокаменное. Отпрянув друг от друга, оба одновременно выдохнули. «Ничего», – подумал Шер, прислушиваясь к своим ощущениям в паху. «Ничего», – подумал Димка, удивленно осознав, что жив и что убивать его не собираются. Во всяком случае, сейчас. Дима – Доволен? Пашка не ответил. Он просто завис. Я выключил плиту, налил себе зеленого чая, а он все стоял, глядя в стену напротив. Заинтригованный, я посмотрел туда же. Ничего интересного не обнаружил и побрел в зал полазить в интернете на предмет просвещения: бешенство и приступы буйства – лечится ли это, или лучше усыпить животинку, чтобы не мучился. Пополнить копилку знаний было не суждено. Голос зараженного настиг меня и обездвижил: – Сегодня спишь у меня. – Я и так у тебя сплю, – покладисто ответил я, дабы не провоцировать. – У меня в комнате. – На коврике у кровати? – переспросил я, надеясь на лучшее. – На кровати. В моей комнате. Ты. Сегодня. Спишь. – Паш, ты больной? Я тебе что, игрушка?! Ты меня бить хотел! Пошли в зал, отлупишь и успокоишься!!! – Я тебя лупить не буду, – он хищно оскалился. В руке мелькнула стальная бабочка. – Я тебя обстригу. Марш в постель. Я попятился. Привередливый извращенец остался в кухне лакать борщ, тем самым давая, по-видимому, понять, что уступает мне право выбора места на своем сексодроме – справа, слева, посередине. А может, просто потраченные калории восполнял, после того как засрал мою душу. Украшением его комнаты была кровать. Огромное, неприличных размеров ложе, где без особого напряга спариваться можно было вдесятером, но на сегодняшнюю ночь он предпочел ограничиться только мной. И вряд ли собирался использовать именно по этому назначению, так как, будучи натуралом, секс с людьми одного с ним пола не приемлил, в отличии, блин, от меня. Буквально сегодня утром я валялся на этом покрывале и мечтал… О нем. Домечтался, называется. Одно дело, когда я сам, втихаря, и совсем другое, когда он… предлагает мне занять тут место. В качестве кого, даже и не спрашиваю. Зачем? Присел на краешек, с той стороны, что была ближе к дверям. Отстраненно подумал о том, что я сейчас у него, никто не знает и никто не будет меня искать, если ненароком он придушит подушкой или просто руками. Скорей всего руками и придушит, у него вон Шекспир на полке валяется, как раз открыт на той страницы, где Мавр Дездемону порешил. А пофиг! Какая разница, как умирать. Пару недель назад я стоял на крыше, строя дизайнерские планы об украшении двора своими мозгами и внутренностями, сейчас вот… пришел сюда, чтобы осчастливить одного единственного маньяка-гомофоба, который зачем-то сперва попросил его поцеловать, а потом впал в прострацию перед голой стеной. Придумывает, наверное, как мое умерщвленное тело из дома половчее вынести. «Интересно, он…» – додумать я не успел. Дверь открылась, в спальню вошел предмет моих дум, порочных желаний и ярый противник однополой любви. Я вздохнул. Не по-доброму скалясь, Властелин направился к кровати. Я не выдержал: – Ты можешь дать слово, что после того как придушишь, убедишься, что я совсем умер, а только потом станешь расчленять тело? – С чего это мне тебя душить? – замер он. – Ну как же, вон у тебя Шекспир на сто двадцать девятой странице открыт, – а я еще думал, что он странные вещи читает… готовился, выходит, морально. – И что? – Там Мавр Дездемону душит. – Мы с тобой еще не в таких тесных отношениях, – он фыркнул, – как Мавр с Дездемоной. Но если доведешь своей глупостью, могу и придушить, а потом, раз так настаиваешь, и расчленить. Надо же, какая у тебя фантазия странная, – еще раз фыркнул он, стягивая футболку. Потом чертыхнулся и поспешно натянул ее обратно, ложась с другой стороны кровати. Фантазия у меня была та еще раздолбайка, но и она как-то зашорилась, не понимая, что происходит и где тут собака порылась. – Паш, а что ты со мной делать будешь? – Не знаю, – огорошил меня гетеросексуал, – спи давай. Только близко не подползай, могу зашибить. Хрен кому докажешь потом, что не нарочно. Не люблю я вас, геев. Я очумело уставился в потолок. Может, сегодня Парад планет? Или День дурака перенесли с апреля на март? Или Пашка подписал контракт с передачей «Розыгрыш», и у нас по всей квартире натыканы камеры? Что происходит-то вообще?!! Он заставил себя поцеловать, потом уложил в одну с ним кровать, признавшись в ярой антипатии ко всему нашему гейскому роду и совершенно спокойно заснул, а я тут… А что я? Я свернулся на своей половине кровати, натянул повыше одеяло и не заметил, как вырубился. По-видимому, от шока.