Лекарство от... 1. Лекарство от импотенции

Дима Мне стало легче. Я уже не мерз так остервенело и не падал в обмороки от слабости. Пашка по-прежнему ставил мне системы, но колоть многострадальную задницу я ему больше не давал. Я мог терпеть боль, мог терпеть его стеб, но ощущение его рук на моих ягодицах было тем еще кошмаром. Спать я ушел на диван, несмотря на искренние уверения моего личного мучителя в полной ко мне лояльности. Пашке, может, и было комфортно, что я у него под боком (теперь же ему приходилось среди ночи вставать и идти ко мне, то пульс пощупать, то температуру измерить), но мне было невыносимо присутствие его тела на одной плоскости с моим. Меня колотило уже не от озноба, а от банального желания вплющиться в него, почувствовать его кожу своей, заблудиться руками в отросшей густющей челке, впиться губами, не важно куда, куда достану – в шею, в живот, в пятку. Я спасался в душе, приводя себя в чувство под тугими ледяными струями. Пашка был, как обычно, добр, приветлив, жизнерадостен. Заботился обо мне, как о маленьком несмышленом ребенке. А я сходил с ума от своей невысказанной взрослой любви, от своих несбыточных хотений, от желаний, в которых я просто задыхался. Время, потраченное на меня, он компенсировал теперь двойными нагрузками, практически не вылезая со стадиона. В те редкие часы, когда все-таки доползал до дома, он вел себя как сомнамбула, двигаясь по траектории: ко мне – губы, лоб, висок (типа контрольный замер?); в душ; на кухню, где сметал все, не вдаваясь в подробности. В спальню он попадал уже с закрытыми глазами, засыпая на ходу. Тело на кровати было совершенно бесчувственным, но не менее желанным. Боясь впасть в грех, я старался не задерживаться в этой комнате. Раздевал, переключал кондиционер, накрывал одеялом и уходил на свой диван, смотреть мультики и предаваться грезам. Я не знаю, какая сила заставляла его подниматься, но почти каждую ночь, за редким исключением, я чувствовал его губы – лоб, висок. Утром он проделывал то же самое, что и вечером, только в обратном порядке – замер температуры губами, душ, завтрак. И ни разу, ни разу эти губы не скользнули по забывчивости на щеку... хотя бы. Слабость после болезни, апатия и банальная депрессия находили выход в скрупулезном изучении жизни моего кумира. Я, как заправский фанат, собрал секретную папочку с фотографиями, нарытыми в паутине; по десятку раз пересмотрел бои с его участием – выучил особо захватывающие моменты, чтобы при случае блеснуть эрудицией и терминологией; ознакомился с его жизнью, достаточно хорошо освещенной в СМИ. Узнал, что он чертовски талантлив, чертовски везуч и... чертовски жесток – в том, что касается боев. С личным все куда хуже – рано стал сиротой, лишившись одновременно родителей и любимой девушки в автомобильной катастрофе. Я внимательно изучил перечень травм разной степени тяжести, полученных во время поединков. С интересом ознакомился со статьями о его участии в неофициальных боях без правил, проводимых местными, и не только, толстосумами. А еще узнал про то, как он люто ненавидит геев, среди которых пользуется дурной славой и даже имеет своеобразные погоняла – «стилист» и «имиджмейкер», за пристрастие укорачивать волосы особо патлатых особей до стильной стрижки «первый призыв». Просмотрел несколько фотографий ушлых папарацци, где Павел Шер собственной персоной кровожадно резал блондинистые кудри женоподобному пареньку с заплаканными глазами. Вздохнул. Я влюбился в совершенно отмороженное чудовище с глазами убийцы и повадками… тоже убийцы. Я влюбился… в совершенно непереносимую смесь нежности, чувственности и горечи. От полного сумасшествия меня спасла банальная реклама – в соседнем здании открылась студия стрип-пластики. Strip dance меня мало интересовал, но там был пилон, и чтобы окончательно не сойти с ума, надо было на что-то переключиться. Хотя бы по чуть-чуть восстанавливать форму. Плавая в острых ощущениях, я совершенно забыл и забросил то, чему был обязан нахождению в этом городе, и походу, и в этом месте тоже. Просто удивительно, что Пашка ни разу не напомнил ни про клуб, ни про танцы, хотя пялился он тогда с бо-о-ольшим интересом... Блин, даже цветы прислал. Хотя, может, и не он. Мало ли в городе плечистых брюнетов со шрамами над бровью. А может, его на тренировках так головой приложили, что он и не помнит ничего, а я тут весь в переживаниях извожусь, почему да как. Но ведь он тогда реально пялился, как я танцую. Я же видел! Я же чувствовал этот взгляд на своей спине. Значит... значит, надо где-нибудь ему станцевать. Потренируюсь. Дыхалку восстановлю, и пусть только попробует не вспомнить! Я радостно хихикнул. Еще не все потеряно. Я заставлю смотреть на себя другими глазами! Я деятельно зарыскал по дому – где там эта рекламка с телефончиками? Период зеленой тоски и ничегонеделания прошел. Если Пашка узнает, он меня, конечно, прибьет, но ведь не узнает же, риск минимальный. «Ну, я тормоз, – страдальчески оценил я свои умственные способности. – Давно надо было его в клуб затащить». Глядишь, сейчас бы уже сосались по-взрослому. А то он груши в зале околачивает, а я головой стены на прочность проверяю. «Идиот!» – поставил себе еще один диагноз и пошел собирать шмотье на тренировку. Паша Когда я пропустил очередной удар, Михалыч не стал орать свое обычное «Соберись, тряпка», он банально выгнал меня домой отсыпаться. И за это я был ему благодарен. Что обижаться, раз я реально засыпаю на ходу. Ничего не могу с собой поделать. Просыпаюсь посреди ночи с выпрыгивающим из груди сердцем. В панике, что забыл поставить Димке систему, что у него опять подскочила температура до пределов летального исхода, что он… Эти кошмары еще долго будут преследовать меня во сне. Лучше бы я не знал, как это бывает. Лучше бы не видел. Лучше бы оставил его в больнице, чем так трястись каждую ночь. Просыпаться в холодном поту и, напрягая уши, прислушиваться к чужому дыханию за стенкой, а потом как последний параноик плестись к нему в комнату, дабы убедится, что жив, не померещилось. Дышит. Лучше бы он в моей постели спал, было бы проще – пощупал ночью и дрых бы спокойно, а так вставать приходится, идти к нему. Каждый раз боюсь, что он проснется, когда я ему температуру проверяю, и ехидненько так спросит в своей манере – а что это ты, мил человек, делаешь тут со мной среди ночи? А что я ему скажу? Что у меня паранойя развилась на почве угрозы физической потери одной наглой рожи? Ржача, наверное, на весь день хватит. Приду домой, напьюсь снотворного, и спать, спать, спать. Ну их нафиг – и этого рыжего, и мою паранойю вместе с ним. Спать. «Вспомни г…о, вот и оно», – пронеслось в голове, когда я увидел мою длинноногую цаплю, с довольной лыбой выходящую из подъезда, однозначно, не нашего дома. Р-р-р! Сходил он уже как-то раз... то ли за хлебушком, то ли за яйцами. Сказано было – пока не поправится окончательно, никуда не ходить. Вообще нос на улицу без поводка и ошейника не высовывать! Р-р-р! Разгневанный я тут же сунулся в подъезд, который недавно покинул мой нарывающийся на хорошую порку, неуправляемый питомец. Кроме салона красоты и студии танцев, ничего там интересного не было. Красоту он вроде как дома себе наводит, попискивая радостно над обойденными моим вниманием и совершенно не тронутыми спонсорскими косметическими презентами, а вот танцы… Танцы, скорее всего, его и заинтересовали. С его стенокардией ему бы хоть пару месяцев вообще без физических нагрузок обойтись или сократить их до минимума, а тут... Я вспомнил себя, барана упертого – сам бы ни в жизнь дома не сидел. Повздыхал, погрустил и решил сделать вид, что ничего не знаю. Захочет, сам скажет. Пришел домой, увидел его ошарашенные, перепуганные глазища на бледном лице и понял – права не имею лишать ребенка его маленькой тайны, в четырех стенах я бы сам давно чокнулся. Пусть ходит, занимается. Авось не перетрудится. Главное, что я знаю, где искать, если что. – Михалыч спать отправил, – доложился и увидел, как он облегченно выдохнул. – Это хорошо. Могу тебе в комнату еду прикатить. У нас тележка без дела простаивает, – он улыбнулся. – Не надо мне ничего в постель таскать. Вдруг ты надумаешь сменить гнев на милость и снова вернуться ко мне, а там тараканами прикормленными место занято, – решил я невесело постебаться. – Я на кухне поем. Меня, прожорливого, накормили котлетками, овощным салатом и изумительным рыбным супом. Димка сидел напротив, поставив локти на стол и скрестив пальцы под подбородком, и изучал, как я питаюсь. Ярко-зеленые глаза, рыжий хвост, стянутый резинкой на правом плече. Легкая испарина у висков. Закушенные в кровь губы. Не здоров он еще, не здоров. «Какие на хрен танцы», – думал я, но, вставая из-за стола, вслух сказал совсем другое: – Спасибо, Дим, ты самое лучшее, что случилось со мной за последнее время. И пошел спать. Вообще-то я хотел сказать просто «спасибо», получилось как-то витиевато, но ведь кашу маслом не испортишь. Думаю, он меня правильно понял. Паранойя отпустила. То ли послужил этому вполне живой Димкин вид, то ли мое осознание того, что умирающий человек вряд ли пойдет танцевать, но спал я больше суток. Просто ухнул в яму без сновидений, а когда проснулся, был уже вечер, только не сегодняшнего дня, а завтрашнего. То есть уже сегодняшнего. Я помотал головой, мирясь с действительностью, и поплелся в душ. Димка сновал по дому бесшумной тенью, стараясь мне на глаза не попадаться. «Понимает, наверное, что виноват, – думал я, наблюдая за ним, – не велено было никуда ходить, а он утек». Тот еще нарушитель, лазутчик, экстремал. А он классно танцует! Видел собственными глазами. Я сажусь на шпагат влегкую, но растянуться на тонком шесте перпендикулярно полу… я бы не рискнул. Стремительно съезжать по тому же шесту вниз головой – тем более. А уж чтобы проделывать это все красиво под музыку – это надо быть или дюже одаренным, или очень долго тренироваться. По тому, как Димка играл телом с пилоном, чувствовалась многолетняя практика. Но болезнь сказывалась. Он уставал, останавливался, стирал ладонями пот с лица, закрывал глаза, сдирал мокрую насквозь футболку, обнимал себя руками. И замирал, тяжело переводя дыхание, прижавшись спиной к шесту и чуть выставив одно бедро вперед в этих своих узких, с низкой посадкой, обтягивающих ноги штанах. Когда я увидел его таким… появилось странное желание провести ладонью по гладкой, влажной от пота груди, огладить бока, впалый живот. Захотелось почувствовать, каково это – прикоснуться к его телу, когда оно в полном сознании, разгоряченное и такое… сексуальное? Подсознание прыснуло в кулак и послало, дабы уберечь мозг от разрушения, гладить и ощупывать себя. Можно даже перед зеркалом, а можно в душе. «Ну да, ну да, – мысленно покивал я, – себя оно завсегда безопаснее, и мышцы у меня рельефнее, и волос тоже на груди нет и… просто себя не интересно как-то». «А чужого мужика, – благоразумие покрутило пальцем у виска, – стремно». Стойло привычных рамок было знакомым, надежным, но тесноватым. Любопытство в нем не умещалось. «Стремно, – согласился я, – но интересно». Сознание не нашло, что возразить, разве что в недоумение пожало плечами. «Димка, наверное, офонарел бы, если б узнал, какие мысли бродят в моей голове и что я за ним подглядываю», – думал я, неспешно труся к стадиону. Помятуя манеру рыжей бестолочи решать проблемы радикально (от родителей – в другой город, от меня – в канализацию), я решил, что в этот раз ничего на самотек пускать не буду. Выяснил у нашего консьержа Андрея, в котором часу хитрожопый покидает стены обители, и проследил за ним, куда он ходит и чем там занимается. Жутко обрадовался, что все же танцами и ходит именно туда, где я его и застукал в прошлый раз. А потом мне сдуру приспичило посмотреть, как он танцует. Насмотрелся, блин. Теперь борюсь с острым желанием приласкать его живот. И сколько не зарекался завязать ходить смотреть, как этот ходячий соблазн обнимается с трубой, не мог. Выклянчил у Михалыча перерыв и, как девочку, пасу свое недоразумение, зависая на лавочке с тетрапаком и неполезным бургером. Искушение в очередной раз увидеть тот момент, когда Димка потянет с себя мокрую липкую футболку и под ней обнажится стройное, спортивное, блестящее от пота тело, было сильнее понимания. Так и таскался каждый день к своему личному телевизору, смотреть танцы в режиме он-лайн с рейтингом «18+», как в детстве Хрюшу со Степашкой в программе «Спокойной ночи, малыши». «Вырос мальчик», – думал я то ли про себя, то ли про Димку, лениво жуя бургер и наблюдая, как к моему выкормышу подкатывает какой-то знойный пидор в красных лосинах и в футболке, больше похожей на рыбацкую сеть, в которой он по нечаянности запутался. Димка меня не разочаровал, чужие щупалки с себя стряхнул, головой помотал, отнюдь не в согласном жесте, желание вести светскую беседу не выразил, а потом и вовсе сбежал под потолок, демонстрируя оттуда свою полную незаинтересованность. Пидор походил вокруг шеста, позадирал голову, но длинноногий включил игнор, так что тому пришлось ретироваться. Димка эротично натирал ногами потолок, забив на всё. «Хорошо, что лавочка стоит наискосок и за кустами меня не видно, – думал я, отслеживая движение в зале, – а то, кажется, я бешусь, ревную и начинаю вести себя неадекватно». А это может привести к плачевным последствиям. Пидора в лосинах, если еще хоть полраза сунется, я безоговорочно урою, мож, еще кого под горячую руку зацеплю, а Димку... Димке надо шест купить и дома поставить, пусть там скачет, нехрен народ смущать. «Или пусть хоть майку эту не снимает», – думал я, поднимая свой зад с облюбованного места и направляясь на стадион. Заряд злости получил на весь остаток дня, пойду кого-нибудь крепенького отутюжу. Завтра суббота, можно вечером мелкого в кино пригласить на последний сеанс или в клуб сводить, а то он у меня без развлечений и по рукам пойти может. Все один да один. Сорвется в запой, то есть в загул, и поминай, как звали. Сегодня один в сетке клеился, завтра другой в латексе прилипнет, и буду я потом, вместо того чтобы к чемпионату готовиться, от него ухажеров отбивать. «А тут еще выяснилось, что я ревнив»,– ужаснулся я сам себе на пороге святая святых спорткомплекса, и оставив эту дикую мысль за дверью, цыркнул и пошел тренироваться. Вечер прошел обычно. Димка, как любящая жена, кормил меня свежеприготовленными рыбными изысками с запеченными на гриле овощами, хлопал ресницами, смущенно краснел на мои провокационные вопросы и ни полслова не произнес про то, где его носит во время моего отсутствия и какие авансы получает его смазливая задница от местных Дон Жуанов. На предложение сходить в кино на последний сеанс удивленно изогнул бровь. На альтернативное – посетить клуб – захлопал в ладоши, чмокнул меня в щеку и запрыгал на месте. Когда я озвучил название клуба – ко Льву, а куда же еще? – он замер, уставился на меня и почему-то спросил враз севшим голосом, сверля своими намагниченными глазами: – Ты уверен? «Господи, в чем?! В чем я должен быть уверен? В том, что это лучший клуб в городе? – раздумывал я над таким странным посылом. – Нет, не уверен, но это единственный клуб, где я чувствую себя как дома, где мне всегда рады, где работает барменом потрясающий чувак Борька, где меня знают все, то есть оба, вышибалы и где хозяин… этого мезкопакостного (я совсем забыл!) гейского притона, куда почему-то в изобилии стекаются любопытствующие натуралы, очень хорошо ко мне относится... Блин! Лев выпадет в осадок, когда я заявлюсь к нему со своим собственным самоваром! Геем, блин!» Наверное, весь комизм ситуации был написан на моем лице. Димка с минуту понаблюдал за такой живой мимикой, потом с чего-то покраснел, опустил голову и выдал: – Ладно, не надо. Никуда не пойдем. Купим попкорн и будем у телевизора мелодраму смотреть. – Пойдем, – из вредности заявил я, – поздно пить боржоми, когда почки отвалились. С ребятами тебя познакомлю, – выпалил, переваривая то, на что сам себя подписал секунду назад. У меня вообще из головы вылетело, что Димка гей. Вел он себя как обычный пацан. Глаза не красил. Каблуки не носил. Я очень быстро привык к его длинным волосам, а когда он завязывал их в хвост, вообще не замечал, ну, или, скажем… практически не замечал. Красивыми они были до безобразия, ухоженными и блестящими, как шерстка у дикой лисицы, живущей на воле. Женоподобным он не был нисколечко. Из декоративной косметики ничем, кроме тоников, тоналок, кремов, дезодорантов и парфюма, не пользовался. Кстати, тем же самым, за исключением тоналки, пользовался и я. Только другой линии. Мне нравились мужественные запахи David Beckham и Guerlain, а он предпочитал свежесть Kenzo и интригу Hugo Boss. – Пойдем, – еще раз подвел я жирную черту под своими сомнениями. – И не вздумай сказаться больным, хромым или увечным. Хоть умирающим. Приду после тренировки, сполоснусь, пару часиков отлежусь и кутить. А то не двигаешься, у тебя вон жир уже нарос, – решил разрядить обстановку я. – Где? – подпрыгнул тощий Димка и ринулся из зала в поисках большого зеркала. – На жопе! – крикнул я, смеясь. – Идиот, – тут же получил веселое в ответку. – Я тебя тоже люблю, – буркнул я. – И я! – в дверях показалась счастливая Димкина физиономия, потом и остальные его части с ворохом одежды в руках. – Уволь, – запаниковал я, – шмотки это без меня. Ты же знаешь, у меня с этим просто – что первое из шкафа вывалилось, то и одел. Ну, хоть те белые рваные джинсы и… да любую рубашку из кучи. Деньги, как обычно, в баре, так что… – я призадумался, одного Димку отпускать по магазинам не хотелось, но я наступил на горло поднявшей голову паранойе и просипел: – Если тебе что надо, у тебя завтра целый день, сходи. Прикупи. У Димки стало такое лицо… Но в обморок он не упал и шлепнуться мне на грудь с благодарственными слезами не поспешил. Сгреб барахло и молча вышел, оставив меня медитировать на огромный черный выключенный экран. Я и здесь прекрасно высплюсь, а он там хоть до утра пусть с тряпочками возится.